Иногда приходится слышать упрек: мол, я слишком мало пишу о покаянии. Да и вообще из моих текстов создается впечатление, что грешить не страшно, каяться не обязательно, а Господь так милосерд, что на все закроет глаза и абсолютно всех пропустит в рай. А то и насильно затащит. Словом, беспокоиться не о чем.

Не поверите, но именно о покаянии я и пишу.

Просто покаяние начинается не с того, чтобы провозгласить себя худшим из негодяев и начать охать и стенать по этому поводу. Покаяние – на иврите «тшува», буквально «обращение» или «возвращение» – начинается с Христа.

Мы обращаемся к Нему, возводим глаза на Него, и именно это нас меняет. Взгляд на Него творит с нами что-то такое, отчего грех становится не только очевиден, но и остро, болезненно чужд. В свете Христа грех выцветает и меркнет. Глядя на Его прекрасный образ, ощущая и осознавая Его любовь, мы ясно чувствуем, что прежняя наша жизнь несовместима с ЭТИМ – а терять ЭТО уже совсем не хочется.

Так Закхей сперва увидел с дерева Христа и услышал от Него совершенно неожиданные слова: «Я буду у тебя ужинать» – а уже потом, полный счастья от близости к Нему, покаялся и обещал вчетверо возместить обиженным ущерб.

Господь не сказал Закхею: «Сперва покайся, лишь после этого Я окажу тебе милость и сяду с тобой за стол». Он прекрасно знал, что без Него, без Его близости покаяния не произойдет. А если вдруг и произойдет, то без Его поддержки осознание своей вины может попросту сломать человека.

Первое, что нас меняет, – взгляд на Него и осознание Его доброты, незаслуженной и нечаянной, и теплой, такой… бережной, неунизительной для нас.

Мне очень-очень важно в своих заметках дать, хотя бы в самом первом приближении, словесный портрет такого Христа. Чтобы при взгляде на Него сердце потянулось к Нему – и испустило первые ростки покаяния, которое дальше рядом с Ним вырастет и даст плоды.

Мне возражают на это: но ведь Сам Иисус часто говорил грозно и гневно, нередко поминал гнев Божий и геенну огненную – почему же я этого не делаю? Ведь если грешников не припугнуть, они совсем распояшутся!

А я отвечаю: но ведь это Иисус. Он мог делать и говорить все, что Ему было угодно, не боясь довести людей до ужаса или отчаяния. Потому что это был Он. С Его лицом, Его взглядом, Его голосом. Он был Собой, и для Его слушателей это было величайшим утешением и ободрением. Говорить о Его доброте не требовалось – она была очевидна. И все мои тексты, вместе взятые, не стоят одного Его взгляда, улыбки, кивка.

То, что Он добрый, было очевидно всем вокруг. Иначе не толпились бы кругом Него люди, матери не несли бы детей под благословение, а самые последние и отпетые грешники, отбросы общества, поскорее убирались бы с Его дороги, не смея глаз на Него поднять, не то что сесть с Ним за один стол.

От Него Самого можно выслушать все что угодно. Но только от Него. Когда это не абстрактные угрозы и упреки, а слова Того, Кто уже проявил к тебе милость, участие, заботу. Того, с Кем хочется быть просто потому, что это Он.

Его доброта ведет к покаянию – а страх и педагогика запугивания покаянию скорее препятствуют.

Страх наказания мешает раскаяться и измениться по-настоящему. В испуге душа судорожно сжимается; думаешь уже не о том, где ты оступился и как это исправить, а только о том, как бы увернуться от наказания.

Ради этого можно мимикрировать, изобразить раскаяние, можно даже искренне пожалеть, что вляпался и теперь огребешь. Но того, о чем говорит Господь: «Сын Мой, дай Мне твое сердце» – в этом не будет.

Ты так и не изменишься по-настоящему – не выберешь добро и не отречешься от зла искренне, а не под страхом плетки. Возможно, начнешь «держать себя в руках» и «выполнять правила», но эти изменения не коснутся твоего сердца.

Быть может, ты спасешься от кары; но захочешь ли дальше быть с Тем, от Кого исходила такая угроза?

Нет, никакие страхи, никакие указания и запреты, никакие обещания блаженства и наград не затронут так глубоко, не коснутся и не потянут к Нему так властно, как Его любовь.

Великодушие и милосердие трогают куда глубже, куда сильнее угроз и кар.

То же мы читаем и в Новом Завете. Нигде в Евангелии не встречаем, чтобы грешник изменился от угроз Христа; зато Его милость трогает, пленяет, покоряет и заставляет тянуться к Нему и самых отпетых.

Меняет не страх. Подлинно меняет Его доброта.

Он добр – и Его слушают неотступно, даже когда Он говорит горькие и резкие слова.

Он добр – и к Его ногам хочется сложить меч и сесть там же, у Его ног, без угроз и принуждений.

Не от страха – от желания коснуться этой доброты, быть ей сопричастным, служить ей не за страх, а за совесть и за любовь.

Бог и люди

Довольно часто приходится слышать и читать, что, ища абсолютной любви в Боге, человек на самом деле ищет себе родительскую фигуру, отца или мать, с которыми в реальной жизни не сложилось. На плечи Бога возлагаются функции родителей, а сам человек словно возвращается в младенчество, когда ему – все, а от него – ничего.

На мой взгляд, последовательность здесь обратная. Не у Бога мы ищем и требуем безусловной родительской любви, а у родителей – безусловной и абсолютной любви Божьей. Но люди такой любовью не обладают – и мы хотим от родителей того, чего они дать не в силах.

Беда эта – а это воистину беда – тянется ни много ни мало, как с момента грехопадения, когда человек, созданный Богом в Его совершенной, абсолютной любви, от этой любви отпал, разорвал связь с Богом и остался вне ее.

Причем отпал дважды: не только нарушив заповедь Божью и вкусив запретный плод, но и не пожелав в этом покаяться перед лицом Божьим и солгав Ему (Быт. 3:9–12).

«Я убоялся, ибо я наг, и скрылся». Но Адам уже не наг – он сделал себе опоясание из листьев. Не телесной наготы он боится (не стыдится, а именно боится!), а открытости перед Богом.

Из-за падения и нераскаяния меняется и отношение к Богу: Он больше не источник жизни, милости и любви, Он – угроза, от которой хочется спрятаться подальше, заслониться чем угодно, хоть змеем, хоть собственной женой. Почему – отдельный разговор. Но взгляд человека на Бога после грехопадения меняется катастрофически.

И страх, и ложь – синонимы небытия, то есть смерти.

Теперь