поежился. Только сейчас понял, насколько вовремя Карла оборвал пожелание Василия, не дав ему назвать адрес «посыла». И еще стало ясно, почему милиционер дорожно-патрульной службы не придирался к пьяному Василию и отваживал от него посторонних подальше.

— Знаю, что Василий, — примирительно кивнул Карла Дормидонтовне и, вздохнув, отошел от беседки. — Управы на него действительно нет...

— Все-таки манекены? — натянуто поинтересовался я.

Карла повернулся, посмотрел на меня снизу вверх, сдвинул тростью шляпу на затылок и криво усмехнулся.

— Кажется, начинаете понимать... — заметил он.

— И эти тоже?

Я указал пальцем на рабочих фирмы «Галактических аттракционов.

— Фигурально выражаясь, — с улыбочкой ушел он от прямого ответа. — Неужели вам доводилось видеть живые манекены? — Взгляд его скользнул по мне и остановился на моих руках. — Это что — крапива?

— Да, — буркнул я, машинально убирая руки со штакетника. — Но я не писал.

Брови Карлы недоуменно взлетели вверх.

— Вообще-то я не уролог, — насмешливо заметил он, — и дисфункции вашего мочевого пузыря меня не интересуют.

— Да нет... — смешался я. — Просто каждый, увидев мои руки, советует на них помочиться.

— Ах, народное средство... — понимающе покивал Карла, но в его глазах продолжали искриться смешинки. — И вы им не воспользовались? Напрасно. Вот вы, например, думаете, что когда у человека на глазу ячмень, показывать ему кукиш — предрассудок? Ничего подобного, это прекрасное народное средство. Человек с ячменем, которому тычут в лицо кукиш, изумляется от неожиданности, глаза широко распахиваются, кожа на веках напрягается, и ячмень прорывает.

— Ячменя у меня нет... — желчно начал я, но пожелать Карле типун на язык не успел. По нам скользнула большая тень, и я рефлекторно пригнулся. Мимо головы просвистело, и у ног шлепнулась основательная лепешка птичьего помета.

— Адаптируется потихоньку! — прокаркал на лету птеродактиль Ксенофонт и, суетливо трепеща крыльями, полетел в сторону леса. Легок на помине.

— Берданки на тебя нет! — в запале крикнул я вдогонку.

— Зачем вы так, — пожурил Карла. — Ксенофонт прав. Вы начинаете кое-что понимать. — Он посмотрел на птеродактилеву лепешку, все-таки не выдержал и фыркнул. — А хорошо, что коровы не летают, а?

Я скосил глаза на лепешку у ног и брезгливо передернул плечами, представив, что было бы, если б птеродактиль оказался точнее. Лепешка, в сравнении с птеродактилем Ксенофонтом, была несоразмерно большой. Но птеродактиль не птица.

— Это, надо понимать, ягодки?

— Какие ягодки? — не понял Карла.

— Которые после цветочков.

— Ах, эти... — Карла покачал головой. — Нет, не ягодки. Так, завязь первая...

Он приподнял шляпу, кивнул, развернулся и степенно, опираясь на трость, зашагал к двери гостиницы.

«Какие же меня здесь ждут ягодки?!» — ужаснулся я и опустился на завалинку. Пора признать, что в Бубякино происходят аномальные явления. Хватит уговаривать себя, что все это имитация, фальсификация и подделка... Конечно, когда все списываешь на цирковые фокусы, чревовещание, медикаментозные мутации, пиротехнические спецэффекты, маразм и шизофрению местных жителей, как-то спокойнее и увереннее себя чувствуешь. Можно продолжать в том же духе: предположить, что в мотеле «91-й километр» на трассе Ворочаевск — Усть-Мантуг мне в завтрак подмешали галлюциногенов и теперь дурят голову, как хотят. Этой версией можно объяснить все, что угодно: и почему все знают, кто я такой, и двухголового пса, и фиолетовую картошку, и бздыню, и щупальца огородника, и вращающийся столб с указателями звезд, и говорящего птеродактиля и... и его лепешку под ногами.

Мимо неторопливо протрусил трехцветный двухголовый Барбос, скосил на меня четыре глаза, пренебрежительно чихнул и, лавируя между возводящимися аттракционами, направился к столбу со звездными указателями.

Я посмотрел ему вслед. Нет, так не годится. Понятно, что сознание рефлекторно пытается всему искать разумное объяснение, но, быть может, в том-то и заключается сермяжная правда познания мира, чтобы суметь абстрагироваться от впитанных с детства азбучных истин строения Вселенной? Когда-то Вселенная представлялась как плоская земля, накрытая хрустальным сводом небес с неподвижными звездами, и средневековые прагматики довольно толково и аргументированно находили обоснование такому устройству мира. Современные прагматики считают Вселенную бесконечным трехмерным миром, чьи законы регламентируются предельной скоростью света, постоянной Планка, гравитационной постоянной и прочими незыблемыми константами. А если мир на самом деле многомерен, если в нем существуют параллельные пространства, обратное течение времени? Тогда мы в своей дремучести ничем не отличаемся от средневекового монаха, который добрался до края Земли, высунул голову в прореху хрустальной сферы и увидел колеса небесной механики. Только мы в прореху трехмерной Вселенной вместо колес небесной механики созерцаем регламентируемые, как плоская Земля, физические постоянные и незыблемые, как хрустальный небесный свод, математические константы...

— Привет, женишок, — услышал я из-за спины.

«Место встречи изменить нельзя...» — оборачиваясь, подумал я. В прошлый раз именно тут и именно так, со стороны палисада, Лия подошла ко мне.

Лия переоделась. Теперь на ней были обыкновенные джинсы, кроссовки, свободная голубая футболка, а на руках длинные, по локоть, голубые перчатки, словно она прятала ожог от моей руки. Прическа была та же, в виде башни на затылке, но волосы не светлые, а каштановые. «Парик», — неожиданно понял я и, вспомнив, как топорщился старушечий платок на ее голове, представил громадную шишку на затылке. Урод, что с нее возьмешь... Однако в возникшем в воображении образе — с лысой головой и шишкой на затылке — Лия все равно не выглядела уродом. Как бы мне этого ни хотелось. А мне, честно говоря, не хотелось представлять ее уродиной.

— Здоровались сегодня, невеста, — буркнул я. — Не боишься ко мне через палисадник тропку протоптать?

— Лишь бы замуж за тебя не выскочить, — отрезала она, но мне почему-то показалось, что прозвучало это неискренне и на лице под зеленоватым загаром проступил румянец.

Я почувствовал себя неловко и отвел взгляд.

— Цветы жалко... — пробубнил я. Мне снова захотелось ее поцеловать, и в этот раз чувство было настолько ошеломляюще острым, что еле сдержался. Черт, да что это со мной?! Никогда раньше не испытывал столь сильного влечения к женщине, тем более малознакомой. Приворожила она, что ли, как глаза на дороге отвела? Или все дело в странном ожоге, когда наши руки соприкоснулись?

Я скосил глаза и исподтишка глянул на свою ладонь. Зеленоватый налет не исчез. В сочетании с волдырями от крапивы зрелище было не из приятных.

— Что у тебя с руками?

— В крапиву влез... — нехотя сообщил я, ожидая, что и она начнет рекомендовать «народное средство», однако не учел, что жалости ко мне Лия не испытывала. Скорее, наоборот.

— Жаль, что только руками, — сказала она.

Я перевел взгляд со своих рук на ее и увидел, что пальцев на перчатках пять. Она держалась за штакетник, и большие пальцы охватывали