клеточке моего тела заключена информация о моем роде.

— Генофонд? — догадался я.

Птеродактиль едва не подавился мухомором от возмущения. С натугой проглотил и замотал головой.

— Темнота! — возмутился он. — Тебе же сказали: Ксенофонт!

— Понятно... — закивал я и постарался изобразить на лице полное понимание, как Дормидонт с Дормидонтовной. В широком смысле «ксено...» могло включать и понятие о геноме, и тогда все становилось бы на свои места, если бы мне не был известен древнегреческий философ с таким именем.

— Вот и ладненько... — заметил птеродактиль с именем древнегреческого перипатетика и повернул голову к бомжу: — Эй, дед, что ты мне все ножки мухомора подсовываешь? Шляпок хочу, покраснее и попятнистее!

Все-таки дед, удовлетворенно отметил я про себя. По большому счету, мне было все равно, бабка бомж или дед, главное — определился.

— На те шляпку. — Дед послушно протянул птеродактилю ярко-красную пятнистую шляпку мухомора и снова посмотрел на меня: — Если мухоморов не хочешь, чего тогда надо?

Я растерялся.

— Да так... Просто подошел... Познакомиться...

— Сфотографировать он нас хочет! — заявил птеродактиль Ксенофонт.

— Да, если можно... — не преминул я ухватиться за подсказку. Нельзя упускать такой случай.

— Хватаграфировать? — поморщился дед. — Зачем?

— Он же уфолог, забыл, склеротик? — возмутился птеродактиль. — Диссертацию потом о нас защищать будет! Такого понапишет, под такие обоснования подведет — век не отмоешься!

Дед подумал, махнул рукой.

— Пущай клевещет! Впервой, что ли?

— Так можно? — нерешительно поинтересовался я, берясь за фотоаппарат.

— Валяй, — проскрипел дед.

— Погоди, погоди! — встрепенулся птеродактиль Ксенофонт. — Дай-ка фотогеничность наведу.

Он замотал головой, отряхивая с пасти крошки мухомора, и развернулся на плече деда, чтобы быть к объективу анфас.

— Теперь можно.

Я навел на странную парочку видоискатель.

— Ракурс слева! — прокомментировал птеродактиль, повернул голову направо, слегка растопырил крылья и приоткрыл пасть. — Улыбочка...

Как только я нажал на кнопку, он тремя пальцами на сгибе левого крыла скрутил кукиш.

— Ракурс справа! — продолжил командовать птеродактиль, повернул голову налево и опять во время съемки скрутил кукиш, но теперь пальцами правого крыла.

— Анфас! — провозгласил он следующую экспозицию, раскинул крылья, распахнул пасть во всю ширь и во время съемки скрутил сразу два кукиша.

Пальцев на крыльях у него имелось всего по три, но они были длинными, когтистыми, и кукиши получались отменными.

— На этом все, папарацци ты наш! — подвел итог фотосессии птеродактиль Ксенофонт. — Как тебе моя белозубая улыбка?

Он явно издевался надо мной, и я не захотел оставаться в долгу.

— Оскал то есть? — любезно поправил я. — Кондрашка хватит, если приснится. — И порекомендовал: — Обратись к дантисту, чтобы скобки на зубы поставил.

— Много ты понимаешь! — раздраженно возразил птеродактиль Ксенофонт. — У последнего представителя рода пальцекрылых все должно быть естественным!

— Просто ты дантистов боишься, — резонно заметил дед-бомж.

— Что, значит «боюсь»?! — взъерепенился птеродактиль Ксенофонт. — Я тебе не фотомодель и не позволю себя уродовать! С лица воду не пить!

«Так то с лица, а тут с морды...» — подумал я, но благоразумно решил не озвучивать.

— А если не модель, тогда чего перед фотокамерой выпендриваешься? — спросил дед.

— Как это — чего?! Вот помру завтра, кто вспомнит, как пальцекрылые выглядели?

— Меньше мухоморов лопай, дольше проживешь.

— Мухоморов пожалел, да? Объедаю тебя? — обиделся птеродактиль Ксенофонт. — Нашел нахлебника... Попрекаешь... Злой ты, уйду я от тебя...

Чтобы меня не втянули в перепалку, я тактично опустил глаза и проверил, как получились снимки. Снимки вышли качественными, но кто поверит в подлинность фотографий, когда птеродактиль на них крутит кукиши? Дурдом полный...

— Ладно тебе, не обижайся, — пошел на мировую дед. — На-ка, возьми шляпку мухомора, покушай. Красненькая, аппетитная, сама в рот просится!

Птеродактиль Ксенофонт рассерженно вырвал мухомор из руки деда-бомжа, запихнул в пасть и принялся сосредоточенно жевать. По тому, как калейдоскопически менялось настроение птеродактиля, я начал подозревать, что не все так просто с мухоморами.

— Угощайся и ты.

Дед снова протянул мне мухомор.

— Спасибо, я недавно завтракал, — корректно отказался я.

— Тогда чего ты хочешь?

Дед исподлобья посмотрел на меня подслеповатыми глазами.

Оп-па, опаньки! Приехали! Вопросы начались по второму кругу. Маразм в деревне Бубякино не просто крепчал, штормил.

— Пятую ногу у Барбоса увидеть хочет! — подсказал птеродактиль Ксенофонт.

Бомж заперхал, захихикал, и птеродактиль затрясся на плече, роняя из пасти крошки мухомора.

— Ну, ты, полегче! — возопил последний пальцекрылый. — Кайф не ломай!

— Он что хочет увидеть, — продолжая вздрагивать от смеха, спросил дед, — кончик или по самый локоть?

Давясь мухомором, загоготал непонятно чему и птеродактиль Ксенофонт.

— По... по... колено... — поправил он, и теперь они вместе дружно зареготали.

— Эт... эт, мил человек... — смахивая слезу, выдавил из себя дед-бомж, — ты не к нам... к Барбосу обращайся... Он тебе покажет... Пятую ногу... Может, и во всю длину...

— Но смотреть не советую! — предупредил птеродактиль Ксенофонт.

Я промолчал. Кузьминична предупреждала о том же.

— А еще чего ты хочешь? — отсмеявшись, снова спросил меня дед.

— Еще хочет узнать, что такое дрынобула, — сообщил птеродактиль Ксенофонт, не дав мне и рта открыть.

«Вещая птица, однако, этот птеродактиль, — только и подумал я. — Если, конечно, птеродактиля можно назвать птицей».

— Чавой? — недопонял бомж и приложил ладонь к уху. Старый дед, не только подслеповатый, но и глуховатый.

— Дрынобулой, говорю, интересуется! — гаркнул ему в ухо птеродактиль.

— А... — разочарованно протянул дед. — Я-то думал, его дрынобула интересует...

— Нет! — снова гаркнул птеродактиль Ксенофонт. — Его интересует исключительно дрынобула!

По спине пробежал холодок, и я во все глаза уставился на птеродактиля. Глухота деда была более-менее объяснима, но птеродактиль в честь чего вдруг стал тугим на ухо? Мухоморов объелся или опять выпендривается?

— Жаль, что не дрынобула, — сокрушенно покачал головой дед и с сожалением посмотрел на меня. — Я бы многое мог о дрынобуле рассказать... Дрынобула — это да! Это вещь. Всем вещам вещь. Без нее никуда. Правильно я говорю? — обратился он к птеродактилю.

— Эт точно, — согласился птеродактиль Ксенофонт. — Куда ж без нее? Без дрынобулы и человек не человек, и аппарат не аппарат.

От их идиотского диалога, полунамеков и недосказанности у меня начала тихонько кружиться голова. Причем как-то странно: сама голова, то есть череп, вроде бы оставался на месте, зато мозги в черепной коробке начали колебаться вокруг вертикальной оси туда-сюда.

Пользуясь моментом, пока они беседовали друг с другом и не обращали на меня внимания, я начал тихонько отступать. Но не тут-то было.

— Ты куда?! — дурным голосом возопил птеродактиль Ксенофонт, заметив мой маневр. — Якшаться с нами не желаешь?! Интеллигента из себя корчишь?! Укушу!!!

Он распахнул зубатую пасть во всю ширь и безумными глазами уставился на меня.

Я замер на месте.

— Да я так... Никуда