Рози сразу поняла: эта женщина пришла не за цветами. Она пришла оценивать. Судить. И, возможно, унижать. Леди Эвелин прошлась по лавке, небрежно касаясь цветов кончиками пальцев в перчатках, взяла образец бутоньерки, поднесла к глазам и после долгой паузы изрекла: «Недурно. Простовато, но для провинциальной помолвки сойдёт». Рози с трудом подавила желание ответить колкостью, но смолчала. Заказ есть заказ.

А потом из теплицы вошёл Калеб.

Он нёс корзину свежих роз, и солнечный свет из окна упал на него, делая светлые волосы почти белыми, а шрамы на шее — резкими и заметными. Леди Эвелин замерла. Её глаза — холодные, оценивающие — прошлись по нему снизу вверх, и Рози физически почувствовала этот взгляд, липкий, как паутина.

— Это у вас откуда? — голос женщины изменился, стал ниже, интимнее.

— Мой помощник, — ответила Рози, стараясь звучать буднично. — Калеб. Он помогает в теплице.

— Помощник, — леди Эвелин растянула слово, пробуя его на вкус, как дорогое вино. — Настоящий эльф. Я слышала, на юге ещё можно найти таких, но не думала, что в этой глуши...

Она шагнула к Калебу. Он не шелохнулся, но Рози заметила, как напряглись его плечи — едва заметно, как струна перед тем, как лопнуть.

— Повернись, — приказала леди Эвелин.

Калеб не двинулся. Его светлые глаза смотрели мимо неё, в стену, и в них была пустота, которую Рози уже научилась распознавать. Так он смотрел, когда хотел исчезнуть, не сходя с места.

— Ты что, глухой? Я сказала — повернись.

Рози шагнула вперёд, заслоняя его собой.

— Госпожа Рейнхарт, Калеб не товар. Если вы хотите заказать цветы, я с радостью помогу. Если нет — прошу меня извинить, у нас много работы.

Леди Эвелин перевела взгляд на неё, и в её глазах мелькнуло что-то острое.

— Не товар? Дорогуша, в этой стране всё — товар. Особенно эльфы. Сколько вы за него заплатили? Я дам вдвое. Нет — втрое больше.

— Он не продаётся.

— Впятеро. Десять раз по той цене, что вы отдали. На эти деньги можно купить новую лавку, дом, теплицу, нанять десяток работников. Вы же умная женщина милочка. Подумайте.

В лавке повисла тишина. Томас замер с лентой в руках, не дыша. Рози смотрела на леди Эвелин — на её бархат, жемчуга, холодные глаза, — и внутри неё что-то твердело, становилось монолитным, как камень.

— Нет, — сказала она. — Калеб не продаётся. Не за десять. Не за сто. Он останется здесь.

Леди Эвелин прищурилась. Долгое мгновение она разглядывала Рози, словно редкостный экземпляр глупости, потом усмехнулась — тонко, неприятно.

— Глупая деревенщина. Держишься за эльфа, как за сокровище. Что ж, дело твоё. Но запомни: такие, как я, не привыкли к отказам.

Она вышла, даже не взглянув на слугу, который поспешно засеменил следом. Колокольчик звякнул. Дверь захлопнулась.

Рози выдохнула и медленно повернулась к Калебу. Ну вот, на одного врага стало больше.

Он смотрел на неё. И в его светлых глазах было что-то, чего она никогда раньше не видела — не благодарность, не облегчение, а глубокое, почти болезненное потрясение. Словно он только что увидел что-то невероятное и не мог поверить своим глазам.

— Почему? — спросил он хрипло.

Рози сглотнула. Ей вдруг стало трудно дышать — не от страха, а от тяжести момента, от понимания, что её ответ что-то изменит. Навсегда.

— Потому что ты не товар, — сказала она. — И никогда им не был. По крайней мере, для меня.

Калеб молчал. Его руки, сжимавшие корзину с розами, побелели от напряжения. Он смотрел на неё так, словно видел впервые — не хозяйку, не покупательницу, не женщину, которая из жалости взяла его в свой дом. Он видел человека, который только что отказался от целого состояния ради него. Ради эльфа-раба, купленного за гроши на Миррадинском рынке рабов.

В его груди что-то происходило — странное, давно забытое. Словно лёд, который он носил внутри годами, дал крошечную трещину. И сквозь эту трещину пробивалось тепло. Очень слабое, почти незаметное, но живое.

Он не знал, что сказать. Слова были чуждыми, ненужными. Вместо этого он просто кивнул — коротко, почти незаметно. Но Рози поняла.

Она отвернулась к прилавку, пряча вспыхнувшие щёки, и взялась за следующую бутоньерку. Калеб поставил корзину с розами на стол и сел рядом. Их руки снова двигались в унисон — укладывали цветы, оборачивали лентами, закрепляли булавками. Они не говорили о том, что произошло. Но воздух между ними изменился — стал плотнее, теплее, наполненным чем-то невысказанным, что не требовало слов.

" Не лорд. Не гладиатор. Не раб. Кто я, Рози? "

Дни текли один за другим, сливаясь в непрерывную череду роз, лент и тихого труда.

По утрам они срезали цветы в теплице, и Рози замечала, что Калеб теперь напевает что-то себе под нос — тихо, едва слышно, на незнакомом языке. Эльфийском. Она не спрашивала, что это за песня, но каждый раз, слыша её, чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и светлое.

Днём они сидели в лавке, и бутоньерки росли в корзинах, как цветы на грядке. Томас болтал без умолку, рассказывая о городских новостях, о том, что госпожа Ивонна поссорилась с булочницей из-за рецепта пирога, что мастер Грегор подковал лошадь самому городскому главе, что сестра Лианна из храма заказала новые свечи с лавандовым маслом. Рози слушала вполуха, кивая в нужных местах, а сама украдкой поглядывала на Калеба. Он работал молча, но теперь его молчание было другим — не замкнутым, а спокойным, как гладь озера в безветренный день.

Однажды вечером, когда Томас уже ушёл, а Моррис дремал на подоконнике, они остались вдвоём. За окном моросил дождь, и его тихий шелест наполнял кухню уютом. Рози разливала травяной отвар, когда Калеб вдруг заговорил:

— На арене, — начал он медленно, глядя в свою кружку, — меня покупали много раз. Мой первый хозяин тренировал меня каждый день до изнеможения. Второй хозяин — тот, что выставил меня против василиска. Он говорил, что я лучший клинок, который у него был. А когда я отказался проигрывать, и ублажать женщин — продал за гроши. Третий хозяин — Надир. Он говорил, что я бракованный товар. Так и было написано на табличке, которую повесили мне на шею. «Бракованный. Не подходит для работы. Опасен».

Он поднял глаза и встретился с ней взглядом.

— Меня всегда оценивали. Как вещь. Как товар. Одни хотели, чтобы я убивал. Другие — чтобы развлекал. Третьи — чтобы был послушным и не