— Хорошо. Я оставлю вам задаток. Остальное — по выполнении.

Он отсчитал золотые монеты, положил на прилавок лист с требованиями и вышел так же стремительно, как вошёл. Колокольчик звякнул, и в лавке воцарилась тишина.

Томас, всё это время сидевший в углу с открытым ртом, наконец выдохнул:

— Сто бутоньерок! Госпожа Рози, это же... это целое состояние! И такая честь! Поместье лорда Эшфорда!

Рози посмотрела на золотые монеты, лежащие на прилавке, потом на свои руки. Они слегка дрожали — то ли от волнения, то ли от предвкушения работы.

— Да, — сказала она. — Целое состояние. И огромная работа. Но мы справимся.

В этот момент из теплицы вернулся Калеб. Он вошёл через заднюю дверь, вытирая руки о тряпку, и замер, заметив выражение лица Рози.

— Что-то случилось? — спросил он, переводя взгляд с неё на Томаса и обратно.

— Случилось, — Рози улыбнулась — широко, почти по-настоящему. — У нас большой заказ. Очень большой. Сто бутоньерок для помолвки дочери лорда Эшфорда.

Калеб чуть приподнял бровь. Он не знал, кто такой лорд Эшфорд. Но он видел её улыбку — редкую, яркую, освещающую всё лицо. И этого было достаточно.

— Я помогу, — сказал он просто.

Рози кивнула.

— Да. Нам всем придётся поработать.

Она уже мысленно составляла план: заказать гипсофилу, проверить кусты белых роз, нарезать розмарин, подготовить ленты, рассчитать время на сборку. Сто бутоньерок — это не шутка. Но она чувствовала, как внутри разгорается что-то, давно забытое. Азарт. Предвкушение. Уверенность, что она справится.

И, глядя на Калеба, который стоял в дверях — молчаливый, надёжный, готовый помочь, — она верила в это ещё больше.

Остаток дня прошёл в приготовлениях. Рози отправила Томаса к садовнику за гипсофилой, сама проверила кусты белых роз в теплице и саду, отметила, какие бутоны будут готовы к срезке через несколько дней. Калеб помогал молча — подносил ящики, перебирал ленты, резал пробные веточки розмарина.

К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, они сидели в лавке втроём и обсуждали план работы. Томас, воодушевлённый масштабом заказа, сыпал идеями. Рози записывала самое важное в тетрадь. Калеб молчал, но его присутствие было ощутимым — спокойное, устойчивое, как якорь.

— Завтра начнём с утра, — сказала Рози, закрывая тетрадь. — Томас, приходи пораньше. Калеб... ты поможешь мне с розами в теплице.

Он кивнул.

Когда Томас ушёл, и они остались вдвоём на кухне за ужином, Рози вдруг поймала себя на том, что улыбается. Не кому-то — просто так, своим мыслям.

— Вы рады, — заметил Калеб. Это был не вопрос — утверждение.

— Да, — призналась она. — Странно, да? Огромный заказ, куча работы, можно с ума сойти. А я рада. Потому что... это значит, что лавка растёт. Что я справляюсь. Что жизнь... идёт вперёд.

Калеб посмотрел на неё долгим взглядом, и в его светлых глазах промелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Вы справляетесь, — сказал он. — Больше, чем справляетесь.

Рози опустила глаза к своей кружке, чувствуя, как теплеют щёки.

Вечером, лёжа в кровати, она думала о предстоящей работе. О ста бутоньерках. О серебристых лентах и белых розах. О том, как Калеб сказал «я помогу» — просто, без лишних слов, словно это было само собой разумеющимся.

И впервые за долгое время она засыпала не с тревогой о завтрашнем дне, а с предвкушением. С ощущением, что всё будет хорошо. Что она не одна. Что у неё есть команда — Томас, Калеб, даже Моррис, который мурчал в ногах.

Что её маленькая цветочная лавка в Миррадине, возможно, растёт во что-то большее. Как и она сама.

Всю неделю дом на окраине Миррадина жил розами.

Запах белых бутонов пропитал стены, одежду, волосы. Он встречал Рози по утрам, когда она спускалась на кухню, и провожал вечером, когда она поднималась в спальню. Он стал фоном их жизни — таким же постоянным, как стрекот сверчков за окном или мурчание Морриса на подоконнике.

Работа началась с рассветом первого дня и не прекращалась до позднего вечера. Рози вставала раньше всех, заваривала травяной отвар, нарезала хлеб, оставляла на столе записки для Томаса, если тот ещё не пришёл. Потом выходила в сад, где Калеб уже возился с кустами — молчаливый, сосредоточенный, с закатанными рукавами и влажными от росы волосами. Они срезали розы вместе: она показывала, как выбирать бутоны — плотные, упругие, готовые раскрыться не раньше, чем через три дня. Он запоминал с первого раза. Его руки, привыкшие к мечу и секатору, оказались удивительно чуткими: он срезал стебли под нужным углом, не повреждая кору, и укладывал цветы в корзины с водой так бережно, словно это были не розы, а что-то бесценное.

Томас прибегал к полудню, запыхавшийся, с корзинкой свежих трав от матушки и неизменной улыбкой. Он взял на себя гипсофилу и розмарин — перебирал веточки, отбраковывал подсохшие, связывал в маленькие пучки. Его пальцы мелькали быстро-быстро, и к вечеру первого же дня на столе в лавке высилась гора серебристых облачков, готовых стать частью бутоньерок.

К концу второго дня Рози сделала пробный образец. Она вертела его в руках, хмурилась, что-то поправляла, а Калеб и Томас стояли рядом и ждали вердикта, как солдаты перед генералом.

— Лента слишком широкая, — сказала она наконец. — Перебивает цветы. Нужна поуже.

Томас тут же вызвался сбегать в галантерейную лавку, и Рози кивнула, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. У неё была команда. Настоящая. Пусть маленькая, пусть странная — юноша-подмастерье, эльф-гладиатор и она сама, женщина, которая ещё недавно боялась собственной тени, — но команда.

Сборка началась на третий день. Они сидели в лавке втроём, и воздух был наполнен сосредоточенной тишиной, нарушаемой только шорохом лент и тихими указаниями Рози. Уложить розу. Добавить гипсофилу. Вплести веточку розмарина. Обернуть стебли серебристой лентой. Закрепить булавкой. Повторить. Снова. И снова.

Руки двигались механически, но требовали постоянного внимания: одно неверное движение — и композиция рассыпалась, лепестки мялись, лента ложилась криво. Рози проверяла каждую готовую бутоньерку лично, и её взгляд стал острым, как у ястреба. Калеб заметил, что она хмурится всё реже — значит, работа шла хорошо.

Колокольчик над дверью звякнул, и в лавку вошла она — женщина, от которой пахло деньгами и властью, как от других пахнет хлебом или цветами. Тёмно-синий бархат, серебряное шитьё, жемчуга в несколько рядов. За ней семенил слуга с шёлковым зонтиком, хотя солнце едва пробивалось сквозь облака. Леди Эвелин Рейнхарт, жена королевского казначея, дальняя родственница лорда Эшфорда, приехала в Миррадин на помолвку племянницы, навестить родню, заодно прогуляться по городу