Эшфорда лежали в шкатулке под половицей в спальне Рози. Она доставала их по вечерам, когда оставалась одна, и пересчитывала — не потому, что не доверяла своему счёту, а потому, что всё ещё не могла поверить. Сто бутоньерок. Мешочек золота. Её руки, привыкшие к земле и секатору, держали целое состояние. И от того, как она им распорядится, зависело многое. Очень многое.

Первые дни она просто смотрела на монеты и думала. Думала о лавке — о скрипучих половицах, о протекающей крыше, о маленькой витрине, в которую не помещались все её букеты. Думала о Томасе — о том, как он мечтает учиться у настоящего садовника, а не только у неё, самоучки. Думала о будущем — о том тёмном, неопределённом «завтра», которое всегда пугало её больше, чем самое трудное «сегодня».

А ещё она думала о Калебе.

О том, что он рассказал на крыльце. О лорде Келеборне Элландиле, наместнике северного княжества. О леди Ириэль, его матери, которая жива и, возможно, до сих пор оплакивает сына. О замке из серого камня, увитом плющом, и о садах, полных роз. О том, что он — не просто эльф, не просто бывший гладиатор, не просто раб, купленный за гроши на рынке. Он — сын лорда. Наследник древнего рода. Тот, кто должен был управлять землями, носить фамильный меч и сидеть за одним столом с равными себе.

А вместо этого он срезает розы в её теплице. Таскает воду из колодца. Ест овощное рагу за грубым деревянным столом. И спит на лоскутном одеяле в крошечной комнате, где пахнет старым деревом и сушёными травами.

Эта мысль не давала Рози покоя. Она крутилась в голове днём и ночью, мешая работать, мешая спать, мешая радоваться тому, что у неё наконец появились деньги. Потому что деньги — это свобода. А Калеб... Калеб не был свободен. И он заслуживал свободы больше, чем кто-либо из тех, кого она знала.

Решение пришло не сразу. Сначала она занялась тем, что было проще и понятнее, — лавкой.

Она наняла мастера Брига, плотника с соседней улицы, который славился тем, что мог починить всё что угодно, от тележного колеса до скрипучей двери. Он пришёл, походил по лавке, поцокал языком, постучал по стенам и вынес вердикт:

— Крышу перекрыть надо. Стропила ещё хорошие, а вот дранка гнилая. Полы перестелить в торговом зале — эти уж лет двадцать как скрипят. Окно расширить можно, ежели стену укрепить. И вывеску новую — старая-то совсем облезла. Стены мои ребята покрасят, прилавок сделаем новый.

Рози кивнула, записала всё в тетрадь и отсчитала задаток. Мастер Бриг обещал начать через три дня.

Вторым делом был Томас. Она позвала его после работы, когда Калеб ушёл в теплицу, и села напротив за кухонным столом. Юноша смотрел на неё с тревогой — видимо, решил, что сделал что-то не так.

— Томас, — начала Рози, и её голос дрогнул от непривычной торжественности. — Ты хороший работник. И хороший человек. Ты помог мне, когда у меня никого не было. И я хочу отблагодарить тебя.

Она подвинула к нему через стол небольшой, но увесистый мешочек с монетами.

— Здесь достаточно, чтобы оплатить год обучения у мастера Грегори, королевского садовника в столице. Я написала ему письмо, он готов взять тебя учеником. Если ты, конечно, хочешь.

Томас замер. Его глаза расширились, рот приоткрылся. Он переводил взгляд с мешочка на Рози и обратно, не в силах вымолвить ни слова.

— Я... госпожа Рози... я не могу... это слишком много...

— Можешь, — перебила она мягко. — И возьмёшь. Ты заслужил. Твоя матушка будет гордиться тобой.

Юноша всхлипнул, вскочил со стула и, забыв о всех приличиях, бросился обнимать её. Рози замерла на мгновение — она всё ещё не привыкла к прикосновениям, — но потом осторожно обняла его в ответ. От него пахло мятой и свежей землёй, как от её собственного сада. Как от дома.

Третью часть денег она отложила. Спрятала в тот же тайник под половицей, завернув в старую тряпицу. На чёрный день. На случай, если всё пойдёт не так. Она слишком хорошо знала, как быстро жизнь может перевернуться, чтобы тратить всё до последней монеты.

И осталась самая большая часть. Та, что жгла руки и не давала спать.

В мэрию Миррадина Рози пошла одна.

Был будний день, серый и ветреный. Облака низко висели над крышами, обещая дождь, и прохожие кутались в плащи, спеша по своим делам. Рози шагала быстро, сжимая в руке кожаный кошель с золотом, и сердце колотилось где-то в горле.

Она никогда не была в мэрии по своей воле. Когда-то, в первые месяцы после бегства Джеймса, её вызывали туда по поводу долгов — она помнила холодный зал, равнодушного клерка и бумаги, которые нужно было подписать дрожащей рукой. С тех пор она обходила это здание стороной.

Мэрия Миррадина — старое, приземистое строение из серого камня с облезлым флюгером на крыше. Внутри пахло пылью, сургучом и чем-то кислым — может быть, старыми бумагами, может быть, отчаянием просителей, которые приходили сюда годами. Рози подошла к окошку с табличкой «Регистрация актов гражданского состояния и рабских записей» и кашлянула, привлекая внимание клерка.

Клерк — молодой мужчина с жидкими волосами и усталыми глазами — поднял голову от бумаг и окинул её равнодушным взглядом.

— Чего изволите?

— Я хочу подать прошение об освобождении раба, — сказала Рози, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.

Клерк моргнул, потом достал чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и приготовился писать.

— Имя владельца.

Рози на мгновение замешкалась. Она так давно не называла своего полного имени, что оно казалось чужим, принадлежащим какой-то другой женщине — той, что жила до Джеймса, до долгов, до всего.

— Розалинда Майер, — произнесла она, и звук собственного имени отозвался в ней странной, давно забытой вибрацией. — Владелица цветочной лавки на Вересковой улице.

Клерк записал, не поднимая глаз.

— Имя раба.

— Калеб. Эльф. Раб, купленный на рынке в Миррадине у работорговца Надира ат Таджи.

Перо заскрипело по бумаге.

— Причина освобождения.

Рози замерла. Причина? Она могла бы сказать: «Потому что он не вещь». Или: «Потому что он заслуживает свободы». Или: «Потому что я.…» Она осеклась. Клерк ждал.

— По моему личному желанию, — произнесла она наконец. — Я считаю, что он выполнил все обязательства передо мной и заслуживает быть свободным человеком.

Клерк пожал плечами — видимо, ему было всё равно, — и продолжил писать. Потом он протянул ей бумагу:

— Распишитесь здесь. И пошлина — пять