Кони… Когда Дантез взглянул на них, он на миг забыл, зачем пришел. Он смотрел и чуть не разинул рот, когда по майдану вели стройных анатолийцев и турецких скакунов, ценимых за скорость и огненный темперамент. Это были кони с подвязанными хвостами, завитой гривой[30], с кистями и изукрашенной сбруей. А сразу за ними челядинцы вели дзянетов; высоких, гордо несущих свои горбоносые головы, с прекрасными лебедиными шеями, сильными спинами, округлыми задами и пушистыми хвостами. За ними шли более мощные, чем андалузцы, мантуанские кони — с крупными головами, толстыми шеями и купированными хвостами. А за ними — самые благородные и прекрасные… польские кони.

Дантез даже остановился, чтобы рассмотреть этих четвероногих жемчужин. Скакуны были значительно меньше тяжелых рейтарских фризов, но в то же время крупнее более мелких турецких. Это были железные, польские верховые кони. Говорили о них, что они так быстры, что едва касаются земли во время бега. Поговаривали, что за один день на них можно добраться из Кракова в Вену. Они были отважны, рослы и красивы, и хотя в скорости и красоте движений уступали дзянетам, но превосходили их силой и выносливостью. Превыше же всего было известно, что они развили в себе на диво сметливый и понятливый нрав, который отличал их от всех прочих скакунов мира.

И словно в подтверждение этих слов, сивый польский жеребец вытянул шею и укусил за зад гнедого арагонца. Тот заржал, рванулся вперед, сдерживаемый челядью. Другие скакуны начали лягаться, ржать и метаться. На мгновение на майдане воцарился хаос.

Дантез подошел к гетману и поклонился, прижимая к груди шляпу.

  — Ваша милость, позвольте. Бертран де Дантез, новый оберстлейтенант полка Его Княжеской Милости Богуслава Радзивилла.

Гетман даже не шелохнулся. Рукой с перстнем он поднес ко рту кубок с вином и долго услаждал себя рубиновым напитком.

Дантез терпеливо застыл в поклоне. Он знал, что Калиновский даже в военном лагере был в большей степени вельможей, нежели гетманом. Впрочем, в этом были и свои плюсы, которыми он намеревался воспользоваться. Во всяком случае, следуя совету Евгении, он не собирался обижаться. По крайней мере, пока.

— Двадцать горячих на голую задницу! — взвизгнул гетман, обращаясь к слуге, который подливал ему в кубок алого напитка. Дантез вздрогнул. — Не уследили за сивым! Попадись мне только этот сукин сын конюх, что за ним смотрел! Двадцать плетей получит, здесь, на ковре, за то, что коня испортил!

— Кнут надобно хорошенько в воде вымочить, — буркнул Дантез. — Тогда наука вашей милости легче в голову войдет.

— А ты кто таков?! — Калиновский, казалось, только сейчас заметил француза. — Ваша милость у Радзивиллов в прислужниках состоишь?!

Дантез скривил губы в притворной улыбке и поклонился снова.

— Оберстлейтенантом, с позволения вашей милости.

— Это я уже знаю. Ты должен принять полк после князя Богуслава. Так что поезжай в свою ставку, проведи смотр, проверь, что делают твои люди, а меня не беспокой.

— С позволения вашей милости, я привез письмо.

— Письмо? Прошение? Ответ? От кого же?

— От людей, которых ваша милость хорошо знает.

Калиновский пронзительно, сощурившись, посмотрел на Дантеза. Француз вспомнил слова Евгении, которая, воистину, отлично подготовила его к этому разговору, а именно, что польный гетман не видел дальше, чем на стадий, но скрывал это от посторонних.

— Давай!

Француз извлек запечатанное письмо. Гетман взял его и, не читая, разорвал пополам, потом еще раз пополам; сломал печать, а затем разжал ладонь; ветер вырвал из его пальцев клочки бумаги и понес их под копыта дзянетов и скакунов.

— Твои покровители, сударь кавалер, — басурманские плуты и сукины дети! — рявкнул гетман. — Они подводили меня не раз. Я не стану их слушать, ибо они не повлияли на короля, чтобы поддержать мои старания! Я уже отказался от воеводства русского и староства пшемысльского! Что мне еще сделать, чтобы стать достойным великой булавы?!

Дантез даже не моргнул. Он поставил на столик инкрустированный серебром ларец и открыл защелки. А затем извлек из темных недр то, что покоилось, сокрытое от людских глаз.

Яркий блеск ударил в лицо Калиновскому. Польный гетман остолбенел при виде булавы из чистого золота. Он смотрел на нее как зачарованный, а затем протянул руку к символу гетманской власти.

Его ладонь схватила лишь воздух. Дантез быстро отдернул руку с булавой. Гетман вскочил со стула, и тогда француз, поклонившись, подал ему оружие рукоятью вперед. Калиновский почти вырвал его из рук Дантеза.

— Великая булава! Но как это? Откуда…

— Это лишь скромный подарок вельможному пану гетману. Я бы сказал — задаток в счет того, что я и мои покровители можем для вашей милости сделать. Эта булава была в руке его милости покойного Станислава Конецпольского, победителя Густава Адольфа, Льва Севера, который казацкую, татарскую и басурманскую лавину остановил у границ Речи Посполитой.

Глаза Калиновского вспыхнули огнем, который не укрылся от внимания Дантеза.

— Булава, которую ты держишь, пан, — лишь безделушка. Ничего не стоящая, если за ней не следует королевское пожалование. Однако можешь быть уверен, что мои господа поддержат вашу милость в стараниях обрести сан великого гетмана коронного.

— Ты меня порадовал. — Гетман хлопнул в ладоши. Слуга принес второй кубок для Дантеза, налил вина, красного, как кровь. — Разрази меня гром, давно я не видел столь достойного подарка. Однако, пан Дантез, я хорошо знаю, что на этом свете ничего не бывает даром. Какова же цена за должность, о которой я давно мечтаю?

Дантез улыбнулся. Разговор принимал все более благоприятный оборот.

— Эту цену ты готов платить, милостивый пан, уже четыре года. С тех пор, как под Корсунем тебя взяли в позорный, басурманский плен. С тех пор, как магнаты и королевичи не дали за твой выкуп и горсти ломаных шелягов. С тех пор, как король обходил тебя при раздаче должностей; казаки показывали тебе голые задницы, а шляхта требовала суда за Корсунь и поход на Винницу в прошлом году. Сядь, будущий великий гетман коронный. Сядь и слушай… Все это в прошлом. После того, что ты сделаешь, никто и никогда не посмеет поднять на тебя руку. А если и посмеет, ты ему эту руку отрубишь!

Калиновский слушал как завороженный. Он сел на свой стул, отпил из кубка. Голос Дантеза становился все тише, все язвительнее. И все это благодаря науке Евгении.

— Ты должен совершить