Он осторожно открыл защелки и поднял крышку. Внутри было что-то блестящее и тяжелое. Мгновение он не мог понять, оружие это или украшение. Золотая, усыпанная бирюзой и рубинами палица… Дантез взвесил ее в руке, осмотрел со всех сторон.

— Это булава покойного воеводы краковского, — сказала Евгения, — гетмана Конецпольского…

— Откуда ты знаешь?

— Я была его любовницей. Резвый был, в итоге от утешения и помер. А все из-за молодой Оссолинской.

— Вот цена за душу Калиновского, — усмехнулся Дантез. — Посмотрим, Евгения, чего мы добьемся у его милости гетмана.

Она прижалась алыми губами к его уху и пощекотала его языком.

— Тебе еще многому предстоит научиться, чтобы постичь тайны политики, прежде чем ты предстанешь перед Калиновским.

— Так учи меня, Евгения. У нас еще есть на это время.

— Меня зовут не Евгения…

Глава III  Львы Ляхистана

  Дума о гетмане * Польский конь, каков он есть, всякий видит * Предательство Свирского * Заднепровский дьявол, сиречь пан Барановский * Шутливая выходка генерала Пшиемского * Дантез опозорен

В лагерь коронных войск под Глинянами они прибыли ранним утром. Ржание коней и окрики лагерной стражи, остановившей их, вырвали Дантеза из сна. Он быстро поднялся с бархатных подушек и раздвинул плотные шторы на окне.

Они как раз въезжали в лагерь. Сквозь утреннюю мглу и испарения француз видел лес шатров, шалашей и возов, раскинувшихся вдоль улиц. Теплый апрельский ветер полоскал море багряно-белых знамен, бунчуков и прапоров над узорчатыми полотнами. Глядя на знаки некоторых хоругвей, на изображенные на них серебряные лекавицы, железца, рогатины, кривашни, звезды и полумесяцы, он чувствовал себя так, словно очутился среди отрядов предвечных сарматов, готов или вандалов. Да и чему удивляться, ведь он был в лагере польской шляхты, которая вела свой род от древних сарматов. Занятно — французу когда-то казалось, что это всего лишь легенда. Но если так, то откуда брались эти причудливые, не разделенные на поля гербы панов-братьев?

В лагере царило движение. Челядь гнала на пастбища табуны стройных польских коней, над кострами вился дым. Вокруг шатров и возов суетилась пестрая, разношерстная толпа: челядинцы, слуги, маркитантки и потаскухи. То тут, то там Дантез видел богатые колпаки или бритые шляхетские головы панов-товарищей из гусарских или панцерных хоругвей.

Они ехали к огромному гетманскому шатру, украшенному большим красно-бело-красным знаменем с белым орлом, Погоней и королевским снопом Ваза на гербовом щите.

Они направлялись на переговоры, которые должны были решить судьбу Речи Посполитой…

Черт побери! С Польшей всегда были одни хлопоты.

Дантез не понимал этой страны. Судьба забросила его к чужакам, вдали от родной Франции и Парижа, в варварское королевство, названия которого тщетно было бы искать на картах мира. Бертран не знал, что о нем думать. Он даже не был уверен, не совершает ли ошибку, именуя это причудливое образование Польшей. Ведь оно состояло из двух частей: Короны и Литвы. А все вместе носило столь же гордое, сколь и смешное название Res publica. Речь Посполитая. Право, и Ливий, и римские летописцы потешались бы над такой выдумкой, ибо где уж этому голодранскому сборищу поляков, литвинов и русинов до Римской Республики!

Дантез ненавидел это паршивое королевство. Его разбирал смех, когда он видел польскую шляхту, выряженную в диковинные наряды по образцу турок, татар и, кажется, даже скифов с персами. Злая гримаса кривила его губы при воспоминании об их пустой чести и национальной гордости. В этой стране даже нищие попрошайки именовали себя панами-братьями, а самые последние хлопы напяливали жупаны, чтобы просочиться в ряды благородных. Путешествуя по Великой и Малой Польше, Дантез видывал оборванных, изможденных шляхтичей, чья гордость была столь же велика, сколь и долги или нищенский посох, который они носили вместо сабли. Он падал со смеху, видя, как шляхтичи-голытьба, собиравшиеся разбрасывать навоз, приступали к работе с сабельками у пояса, а каждый шаг их сапог оставлял на земле отпечаток босой пятки — ибо польский шляхтич скорее пойдет полубосым, чем наденет лапти из липового лыка.

Да, конечно, свобода. Конечно, короля избирала вся шляхта. Вот только не все было так просто. Ибо «золотая вольность» поляков была самой обычной анархией, в которой всякий сильный безнаказанно топтал и поносил тех, кто беднее, а бессильный король был полностью отдан на милость вечно пьяной и своевольной шляхты. Храброй с теми, кто ниже по положению, и униженной и послушной перед сильными мира сего, которые помыкали захолустным шляхтичем, словно пучком соломы для вытирания навоза с сафьяновых сапог.

Собеский не верил в вину Дантеза…

Он даже вздрогнул при воспоминании о красноставском старосте. Кто напомнил ему об этом в недобрый час? Был ли это голос его отца? Нет, черт побери, он не хотел об этом думать.

Могущество поляков было недолговечным. Дантез не верил, что эта причудливая конфедерация народов сможет долго просуществовать на этом неспокойном пограничье. Звезда Речи Посполитой угасала. Четыре года назад из степей Украины восстал страшный Хмельницкий. Он разбил коронные войска, побил гетманов, дошел до самого Замостья, а год спустя запер коронную армию в жестокой осаде под Збаражем. Позже он был разбит, но не сломлен, и гидра казацкого бунта снова поднимала головы, готовясь задушить белого орла.

Дантез даже расстегнул вамс у горла, думая обо всем этом. Ему осточертела эта паршивая страна, и потому он должен был мастерски разыграть баталию, что ждала его у гетмана. И заодно наказать голодранцев, погружавших эту несчастную страну в хаос и разрушение. Приговор уже был вынесен, и он должен был стать палачом. Но смертоносным кинжалом в его руке должен был стать гетман Калиновский.

Так хотел Пан Смерть.

Когда карета остановилась перед узорчатым, пышным турецким шатром, слуги открыли дверцу, а затем повели француза в сторону гетманских покоев. Дантез сперва думал, что его проводят внутрь, однако челядинцы завели его за шатер, на небольшую площадку, огороженную деревянным палисадом.

Мартин Калиновский герба Калинова, гетман польный и, после смерти Николая Потоцкого, предводитель коронной армии, восседал на великолепном резном стульце-карле, на возвышении, покрытом красным бархатом. Одет он был с истинно польской пышностью — в великолепную карминную делию, жупан с петлицами и алмазными пуговицами, шитый золотом. На голове у него был колпак с эгретом, в котором виднелся рубин, стоящий, на глаз, несколько добрых деревень, на ногах — бачмаги, вышитые золотом. Гетман попивал вино из хрустального кубка и смотрел на коней, которых