class="p">— Не мне об этом спрашивать, однако я хотел бы знать, во имя чего вы хотите совершить столь чудовищное преступление? Я сделаю это за талеры, но вы, благородные паны? Какие побуждения толкают вас на такой поступок?

— Благо Речи Посполитой, твоей приемной отчизны, пан Дантез, — буркнул Маг.

— Люди, которых ты убьешь, — сказал Пан Смерть дрожащим от ярости голосом, — это бунтовщики и смутьяны, которые станут погибелью нашего королевства. Это собачьи сыны, взбунтовавшиеся резуны! Это сукины дети, голодранцы!

Голос Пана Смерть становился все выше. Последние слова он выкрикнул, воздев руки над головой. Маг схватил его за руку, придержал, успокоил, шепча на ухо утешительные слова. Дантез не расслышал, о чем он говорил.

— То, что я должен совершить, — сказал он, — означает нарушение договора, подписанного под Белой Церковью с казаками. Это вызовет новую войну на Украине…

— В огне этой войны мы выкуем новый облик этой страны, — прохрипел Пан Смерть. — Новую Речь Посполитую, созданию которой мешают те, чьи головы ты принесешь нам в дар.

— А что на это скажет Его Королевское Величество? Боже правый, да поляки готовы нас за это изрубить!

— Именно для того, чтобы никто, кроме нас, не узнал, ты и будешь действовать втайне, пан Дантез.

Француз молчал. На мгновение он впился взглядом в фигуру Пана Смерть. На груди магната, на тяжелой золотой цепи висело золотое изображение агнца с головой, повернутой вправо, и четырьмя рогами. Черт побери, что за странное украшение? Француз, кажется, никогда не видел ничего подобного.

— А если заговор раскроется?

— Тогда тебе останется лишь молиться о доброй смерти.

Pretium laborum non vile. Такова была надпись на перстне, на котором висел агнец. А может, золотой телец, во имя которого Дантез продал свою честь и добродетели, отринул наставления старого отца и сам лишил себя достоинства… Продал его за назначение обер-лейтенантом, за милости и королевщины. За службу дьяволу.

— А посему, чтобы не терять времени, приказывайте мне, досточтимые паны. Что я должен сделать?

— Ты поедешь на Украину, пан Дантез. Я дам тебе письма к польному гетману Мартину Калиновскому[29]. На встрече с ним ты в точности исполнишь инструкцию, которую мы тебе передадим, и отдашь гетману небольшой, но приятный подарок.

Маг вынул большой, искусно инкрустированный серебром ларец.

— Что там?

— Душа Мартина Калиновского. А здесь, — он подал Дантезу запечатанное письмо, — договор, который он непременно подпишет. А теперь преклони колено и сложи два пальца для присяги.

— Моя присяга имеет свою цену, — сказал Дантез. — Я сделаю все, что вы потребуете, однако я хотел бы, пан, чтобы вы объяснили мне мотивы, которые вами движут. Я хочу знать, что толкнуло вас на столь гнусный поступок.

— Хорошо, — ответил Пан Смерть. — А посему ты сейчас все узнаешь.

Дантез преклонил колено для присяги.

И навострил уши.

***

Была середина ночи, когда Маг вывел Дантеза во двор замка. В гуще деревьев и кустов пел соловей, тихо стрекотали сверчки. Огромный белый месяц освещал небосвод, усыпанный серебряными бусинами звезд, сорванных с волшебного ожерелья ночи. Дантез впитывал все это всей душой. Вот и перевернулась карта его жизни. Утром он был осужденным, облаченным в рубаху смертника, а теперь смело ступал по коврам и гобеленам, отправляясь с миссией, от которой зависела вся его будущая жизнь. Он не мог подвести. Не мог вернуться к одиноким странствиям по большим дорогам, к побегам и впутыванию во все новые авантюры. Он не хотел быть банитой или слугой для битья по морде. Он повернулся спиной к своему прошлому, растоптал его, вырвал из сердца.

Во дворе ждала карета, запряженная шестериком. Огромные, черные как ночь кони беспокойно фыркали, трясли головами, украшенными плюмажами, высекали копытами искры из брусчатки.

— Пан Дантез, — сказал сопровождавший его Маг, — вы не поедете на Украину один. В экипаже вас ждет слуга.

— Слуга? Пахолок?

— Кто-то куда более значительный, чем деревенский дуралей, способный лишь держать заводную лошадь. Благодаря умениям этой особы вы исполните свою миссию куда успешнее, чем если бы поехали в одиночку.

— Я не просил ни кнехта, ни почтового!

— А я уверяю вас, что это общество не будет вам неприятно. Тем более что человек этот исполнит в точности все ваши приказы.

— Лишь бы так.

— Кому в путь, тому пора. — Маг обменялся с Дантезом коротким рукопожатием. — Не подведите нас.

— Мое слово — не дым.

— Тогда с Богом, сударь кавалер!

Дантез открыл дверцу кареты. Едва он уселся на мягкие подушки, форейтор щелкнул кнутом, и вороные кони рванули с места. Экипаж покатился через ворота, проехал по мосту, окутанному липкой паутиной тумана, и свернул на большую дорогу, ведущую в сторону Львова.

Дантез удобно расположился на сиденье и замер.

В карете его ждала…

Евгения де Мейи Ласкариг.

Гадюка, предательница. Он уберег ее от насилия, а взамен она отправила его на виселицу!

Она казалась еще прекраснее, чем прежде. В бархатном французском платье с кружевами она выглядела величественнее, чем тогда, когда он увидел ее на большой дороге в карете. Ее тонкое личико, обрамленное черными волосами, походило на лик ангела. Даже синяк от удара о ступеньку кареты она сумела скрыть под толстым слоем пудры. А ведь Дантез знал, на какие поступки способна эта адская дьяволица.

— За что ты хотела меня убить?!

Она взглянула на него своими прекрасными серыми глазами. Теперь он увидел в них страх. На мгновение, с холодной улыбкой на губах, он упивался ее ужасом и растерянностью.

— Это было испытание. Только испытание, мой господин.

— Испытание?! Черт побери, оно едва не стоило мне головы! А если бы я не выбросил пять очков на последней кости? Кто бы сейчас сидел на моем месте?

— Вероятно, один из тех двоих, что болтаются на пшемысльском рынке.

Бертран молчал. Мгновение он не знал, что сказать. Прежний Дантез умирал в нем понемногу, пока он всходил на ступени эшафота, и окончательно испустил дух, когда он приносил присягу Пану Смерть. Теперь в его душе родился новый Бертран, который хотел мастерски играть свою роль. И которому нестерпимо хотелось узнать, как сладка будет месть.

— Встань!

Она поднялась медленно, с колебанием, приподняла спереди юбку и присела в реверансе, пытаясь изобразить придворный поклон.

Тогда он ударил ее по лицу. Лишь один раз. Она