то, что не удалось князю Яреме саблей, кольями и виселицами, а Оссолинскому — политикой, предательством и договорами. Ты должен усмирить Украину так, чтобы на ней воцарился мир Божий. Чтобы никогда больше не восставала казацкая голытьба против Речи Посполитой.

Дантез сглотнул слюну.

— Хмельницкий готовится к походу в Молдавию. Ты соберешь войско, пан, преградишь ему путь, а затем… разобьешь казаков и пойдешь на Украину, чтобы установить там мир Божий. Под корень изведешь голодранцев и запорожских резунов, чтобы кровь их текла до самого Днепра. Никто тебе в этом не помешает, даже если сам Иисус Христос второй раз сойдет на Украину, даже если Матерь Его будет просить за казаков, никто не вырвет запорожцев из твоих рук. А когда закончишь… Когда, подобно льву, ты ляжешь на дымящейся от крови Украине, тогда можешь быть уверен, милостивый пан, что король по нашей подсказке дарует тебе великую булаву коронную… А когда больной Ян Казимир ляжет на катафалк, на твои виски ляжет…

— Нет! — рявкнул Калиновский. — Не искушай меня, глупец! Я сам знаю, что делать! Сам отдам приказы! Пошел прочь!

— Слуга покорный!

— Нет, погоди! Останься. Сударь Дантез, не принимай близко к сердцу! Мне… нелегко. Войско бунтует, последние кварты[31] не дошли, капитуляция не утверждена, потому что сейм сорван. Товарищество ропщет по хоругвям. Вот-вот начнется смута, а из нее — конфедерация!

— Не мне учить тебя, пан, что делать с непокорной солдатской толпой, — буркнул Дантез. — Primo: подкупить зачинщиков. Secundo: упрямых повесить. Почему же до сих пор, — он взглянул в сторону лагерного майдана, словно ожидая увидеть там виселицы, — я не вижу бунтовщиков в петлях? Где твоя власть, пан гетман?

— Это не так просто, — проворчал Калиновский. — Если я повешу хоть одного, армия взбунтуется. В гусарской хоругви его милости Любомирского уже есть некий шляхтич, который открыто призывает к неповиновению; кричит, что я погублю все коронное рыцарство.

— Кто таков?

— Некий Самуил Свирский. Смутьян, шельма, бунтовщик и горлопан!

— Почему он до сих пор не сложил голову на плахе?

Калиновский опустил взгляд. Его иссохшие руки, сжимавшие булаву, задрожали.

— Этот шляхтич спас мне жизнь под Винницей, на пойме. Я не могу…

— Тогда положись на меня, ваша милость. Я им займусь. А ты, пан, отдай приказ о выступлении и собери коронное войско.

— Я подумаю над этим.

— Времени нет. Со дня на день Хмельницкий отправится свататься в Молдавию! Посетит опочивальню донны Розанды и заберет девку Лупула.

Калиновский ударил булавой по столу.

— Довольно!

— Как будет угодно вашей милости.

— Я прегражу казакам путь в Молдавию, стану где-нибудь на могилевском шляхе.

— Где?

— Между Ладыжином и Четвертиновкой. Там есть такое урочище… Забыл, как зовется…

— Батог, — буркнул француз.

— Да, именно так оно и называется. Дантез!

— Слуга вашей гетманской милости!

— Ты займешься Свирским и полковниками. Я не уверен насчет генерала Пшиемского и остальных ротмистров, которые не находятся в лагере, особенно насчет Собеского. Ты должен выяснить, что они замышляют, и в случае чего склонить их поддержать меня, а не бунтовщиков.

— Ты упомянул, пан, и Собеского… Это Марек? Староста красноставский?

— Именно он.

— Мы знакомы с паном Собеским, — сказал Дантез. — И с удовольствием возобновим знакомство. А посему, пан гетман, приказывай и будь уверен, что я помогу тебе во всем. Начнем с… месье Свирского. Где я могу его найти?

***

Свирский и его челядь съехали с большой дороги. Дантез в который раз за день выругался. Он следовал за ними под дождем и серой хмарью от самой Трембовли, одетый в колет простого рейтара, выжидая удобного случая для встречи с глазу на глаз с товарищем из хоругви Любомирского. Француз не питал иллюзий. Беседа эта должна была закончиться тонким свистом левака и глухим стуком падающего на землю тела. Поэтому все дело следовало провернуть тихо и незаметно. Особенно в этой проклятой, варварской Речи Посполитой, где, невесть почему, удар в спину не считался достойным поступком, а за хвастовство убийствами в корчме или на ярмарке можно было лишиться ушей, если не всей головы. Польская шляхта, по странному стечению обстоятельств, не терпела тайных убийств. Разумеется, это не мешало ей затевать бучи и драки, устраивать ссоры, наезды и пьяные авантюры. Странно, но укокошить соседа по пьяни ничью совесть не мучило, при условии, что все произошло на поединке или во время корчемной свары. Зато избавиться от неудобной помехи, всадив ему в спину кинжал или влив яд в кубок, позорило убийцу хуже, чем кража вотивов из-под иконы Пресвятой Девы Марии. Что за варварская страна! Дантез был уверен, что даже в Московии (в которой, к слову сказать, он никогда не бывал) царили куда более приятные нравы, а живущие там люди, в сравнении с поляками, были, несомненно, образцами добродетели и чести.

Черт побери! Куда поехал этот Свирский?! Дантез понукнул коня, пробиваясь сквозь весенний ливень, и наконец в потоках дождя разглядел мокрую, блестящую крышу усадьбы.

Это был типичный степной форталициум, построенный так, чтобы выдержать не только набег татар, но и наезд ненавистного соседа, нападение казаков, бескидников или взбунтовавшихся солдат коронных хоругвей. Усадьбу окружал высокий частокол из дубовых бревен, заостренных сверху, и опоясывал ров с валом. Рядом с домом стояла высокая башня, вторая, пониже, служила въездными воротами, однако на деревянном мосту уже стояли гайдуки и вооруженные челядинцы, а рядом горели бочки со смолой.

Дантез предусмотрительно укрылся за кустарником у тракта. Соскочив с коня, он мерзко выругался. Если Свирский задержится здесь надолго, его ждет малоприятная ночь под дождем.

Неожиданно сзади заржал конь. Дантез обернулся, хватаясь за рукоять рапиры. Перед ним стояли пятеро гайдуков, обряженных в жупаны, бекеши и огромные меховые шапки. По всему было видно, что служат они знатному пану. Их карминные и желтые одежды сверкали жемчужными и золотыми пуговицами, изумрудами, бирюзой и рубинами. Разумеется, как и большинство поляков в воскресный день, они были веселы и, судя по всему, изрядно под хмельком.

— Глядите-ка, паны-братья, — воскликнул самый молодой из них, подкручивая пышный ус, — кого мы тут сцапали, словно зайца в конопле!

— Да это ж плюдрач! Немец!

Дантез молчал. Он ждал, сжав руку на рукояти рапиры.

— Пане немец! Пойдешь с нами! Иначе и быть не может!

— Если вам нужны мой кошель и конь, — холодно