class="p">— Недавно службу начал, но думаю, что под таким славным воином, как его милость пан гетман, добуду славы.

— О, не только воинскую, но даже и вечную можешь, ваша милость, заработать, когда получишь от казаков саблей по башке или пулей в задницу, — Свирский подкрутил ус.

— Что поделать, — буркнул Лещинский. — Нам служить, а не мудрствовать!

— Мы не обязаны гибнуть за милость его милости Калиновского, — ответил Свирский.

Словно искра проскочила между ротмистрами, поручиками и полковниками. Дантез съежился на скамье, сделал вид, что его поглощают исключительно карпы и осетры на блюде — увы, мясо, щедро приправленное перцем и шафраном по польскому обычаю, есть было невозможно. Он чутко навострил уши. Воистину, гетман был прав. Неладно творилось в лагере в последнее время.

— Я знаю, о чем ты говоришь, Самуил, — сказал спокойным, величественным голосом Одрживольский. — Заклинаю тебя, оставь эти мысли, пока не поздно.

— Раз ты знаешь, о чем я думаю, то, пан-брат, скажи нам это прямо, пан первый полковник Речи Посполитой.

— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю! О конфедерации! Не нужны нам бунты в войске, которое является последней опорой Речи Посполитой, когда Хмельницкий голову поднимает!

— Речь Посполитую весьма трудно защищать с пустым желудком, — буркнул Свирский, разрывая пополам жирную пулярку. — Скажи это панам-товарищам из хоругвей. Спроси их, почему они льняным семенем и родниковой водой живут уже с самой Пасхи.

Одрживольский ударил булавой по столу, и со звоном подскочили жбаны, кубки и скляницы.

— Попридержи язык, пан-брат, покуда я добр, — прохрипел он. — Я тебе не дам бунтовать коронное рыцарство! Ты хочешь конфедерации, якобы для блага войска. А мне видится, что речь у тебя идет о чем-то совсем ином. О своеволии, о солдатских насилиях. О контрибуциях, что сдирают с хлопов и мещан. О разбое. И о том, чтобы тебя избрали маршалком союза.

— Нет, — спокойно возразил Свирский. — В гробу я видал и заслуги, и са́ны. В гробу я видал и двор, и королевичей, и всю их политику. Я лишь подвожу счет прибылей и убытков панов-братьев, что несут военную службу. Годами мы собственной грудью заслоняем Речь Посполитую от казацкой лавины. Под Константиновом, под Збаражем и Берестечком! И где за это плата? Где заслуги? Где жалованье и постой для пехоты и драгун? Сейм сорван, король о войске не думает, а гетман ради своей корысти в Молдавию идти хочет. Вот как с нами Речь Посполитая обходится — точь-в-точь как некогда с казаками. Словно мы ногти, которые надобно время от времени подстригать, чтобы, не дай бог, не превратились в дьявольские когти.

— Это не Речи Посполитой вина, а короля и гетмана. А в особенности Марии Людовики, этой Иродиады, что дурные советы светлейшему пану дает. Худо, когда баба правит! Погибель это для Короны и Литвы, — разглагольствовал пан Лещинский.

Не радуйся, Людовика, французская Мария,

В Польше неблагодатная, адская гарпи́я,

Дьявол с тобою, проклята ты поляками,

Плод чрева твоего да не будет с нами![33]

— пели пьяные челядинцы и гайдуки, срывая бурные аплодисменты и вызывая новые тосты.

Дантез замер от ужаса. Эта дикая шляхта оскорбляла королеву Марию Людовику, жену Яна Казимира. Как могла не пасть страна, в которой хулили помазанника Божьего?!

— Второй же виновник — Калиновский! — рявкнул Свирский. — Хочет Хмельницкий сына за донну Розанду выдать, так пусть выдает. Это дело Лупула и казаков, а не Короны. Мы, коронное рыцарство, существуем для того, чтобы Речь Посполитую защищать, а не как дураки гибнуть во имя добродетели господарской дочки!

— Тем более, — добавил мазур Пшедвоеньский, — что Розанда ни в коей мере не девственница. С визирем, с басурманином, текла, что кобыла весной.

— Верно, с ней дело обстоит, — закончил Лещинский, — как с одной вдовой у нас в Великой Польше, что спросила как-то солдата, что татары и турки делают с красивыми девушками, в ясырь угнанными. А когда тот ответил, что тех, что покрасивее, для блуда используют, она сказала: «Господи Боже, если ты предназначил мне венец мученический, так даруй его мне среди татар».

Смех и крики едва не разнесли усадьбу. Бертран отхлебнул из кубка.

— Мы не можем позволить, чтобы гетман погубил войско, — сказал подвыпивший Свирский. — Нет порядка, нет строя в Короне, так что мы должны взять дело в свои руки!

— Молчи, ваша милость!

— Уже молчу, пан Одрживольский. Хочу лишь, чтобы ты прозрел. Раз Речью Посполитой не правит сейм; раз не заботится о ней король, то, быть может, пора нам, коронному рыцарству, прикрыть ее саблями, пока она не стала куском сукна в руках вельмож, невольницей в когтях наших соседей, которые, — вам этого, думаю, повторять не нужно, — такие прохвосты и сукины дети, каких со свечой и в пекле не сыскать!

— Цеклиньский[34] буркнул Одрживольский, бросая собакам обглоданную кость. — Вот что у тебя на уме. Хочешь Речь Посполитую исправлять вопреки сейму и королю. Хочешь налоги сам собирать, воевод и старост смещать, как рогачевские конфедераты?! Хочешь стать вторым Кромвелем в Короне?

 — Только войско коронное и литовское может заставить сейм пойти на такие перемены, чтобы Речь Посполитая снова стала настоящим Преддверием Христианства перед Москвой и турками, а не гниющим захолустьем. Паны-братья, нас двадцать тысяч. Из них две тысячи гусар. Вдвое больше панцерной конницы. А еще волошские и татарские хоругви. И драгуны, где каждый второй солдат — голытьба из Мазовии или Подляшья.

— Не тронь мазуров! — крикнул подвыпивший Пшедвоеньский. — Не каждый, кто из Мазовии, в драгунах служит! И не каждый мазур слепым родится, это уж точно!

— Только как прозреет, так всех обманет! — захохотал Лещинский.

— Есть ли сила, способная нас остановить? Есть ли магнат коронный или литовский, у которого больше сабель по первому зову? Мы — последнее рыцарство Речи Посполитой! И мы должны ее спасать, пока не поздно.

— Ты, ваша милость, на Варшаву хочешь идти с хоругвями, — буркнул Одрживольский. — А тем временем Богун и Хмельницкий кинжал в спину отчизне вонзят?

— Мы можем идти на столицу даже с казаками, — процедил Свирский. — Я лучше с ними буду держаться, чем с украинными королевичами! Мне запорожцы милее, чем предатели и собачьи сыны, вроде Заславского, молодого Конецпольского, Остророга или Оссолинского, что под Пилявцами