— Честь панны Розанды в султанском серале осталась. А я знаю, что старый шельма Лупул сватает девку Калиновскому или кому-то из его семьи в обмен на помощь против Хмеля. Лучше в зятья пан польский, хоть бы у него и солома из сапог торчала, чем пьяный Тимошко, дегтем мазанный. Ради такого-то дела, да что там! — ради своей корысти — Калиновский хочет пожертвовать коронным рыцарством, с трудом собранным для обороны Речи Посполитой. Хочет повести на верное поражение мои пушки, моих пушкарей и фейерверкеров, орудия, которые я получил в наследство от его милости покойного Кшиштофа Арцишевского, который их словно дьяволу из пасти вырвал. А я на это говорю: вето!

— Не боитесь гетманского гнева?

— Polonus nobilis sum, omnibus par. Послушай, сударь кавалер, что я скажу. В год от Рождества Христова 1646 я должен был вербовать в Короне пехоту для твоего короля Людовика, которого придворные называют Версальским Солнцем. Однако я предпочел службу Речи Посполитой, хоть здесь и туго с дукатами и рейхсталерами. И все же я лучше буду сидеть в Диких Полях, чем в Версале. А знаешь почему, сударь кавалер?

— Поистине, никак не могу догадаться, пан генерал.

— Потому что здесь, в Короне Польской, я свободный человек и гражданин. А в твоей Франции я должен был бы сидеть тихо, безропотно исполняя королевскую волю. А ослушайся я, так сложил бы голову на плахе или отправился в Бастилию, в казематы. Или сошел бы с этого света от яда, а то и от удара наемного убийцы, как граф Валленштейн, которого тирански извели со свету двадцать лет назад.

— Если бы ваша милость были с гетманом в согласии, то и владения ваши могли бы… значительно приумножиться. Что тут долго говорить — если ваша милость поддержит планы пана Калиновского и усмирит солдат, что помышляют о конфедерации, я готов от имени гетмана вознаградить вас. Десять тысяч червонцев — достойный подарок, если только ваша милость не ценит себя дороже. Талеры, пан Пшиемский, всегда вкуснее веры. Эту истину, как прославленный воин, вы должны хорошо понимать…

— Так это ты послушай, пан француз! — взорвался генерал коронной артиллерии. — Я не знаю, какая вера у тебя. В Господа Бога ты веришь или в дьявола. А может, ты religiosus nullus, как казаки. Моя вера — это вера в моих людей. В пана Гродзицкого, во Фромгольда Вольфа, в пана Семеновича — хоть раз его ракета мне чуть задницу не оторвала, — в пушкарей, которых его милость покойный пан Арцишевский в мастеров выучил. Если ты думаешь, пан француз, что я отдам их на верную смерть за мнимую добродетель волошской шлюхи, за пару дукатов и великую булаву для Калиновского, то ты негодяй, шельма и вонючая скотина!

Если Пшиемский ожидал, что Дантез схватится за рапиру, то он ошибался. Прежний Бертран, несомненно, так бы и поступил. Однако нынешний француз поднял вверх кубок.

— Его милость пан гетман и государственные мужи, что за ним стоят, предлагают вашей милости не только упомянутые ранее десять тысяч польских червонных злотых, но и староство яворовское со всеми ключами. А если все пойдет по мысли его милости гетмана, освободится также и польная булава. А ваша милость ведь герой из-под Берестечка, о чем все помнят. Пан Пшиемский, поступайте как хотите, но все же соизвольте обдумать, стоит ли упорствовать.

— Ты думаешь, пан француз, что каждого польского шляхтича можно купить?

— Это лишь вопрос достойной платы.

— Но не меня, пан Дантез.

— Не понимаю, признаться. Ваша милость — солдат. Вы продаете свою шпагу за талеры. Как же так, что вы не постигаете правил этой игры? Неужто вы последний человек чести?

Пшиемский громко и весело рассмеялся. А затем осушил до дна очередной кубок.

— Нас таких в Речи Посполитой много! — воскликнул он. — Пошел прочь, французский пудель! Возвращайся к своему гетману, ко двору Марии Людовики. И скажи тем галантным кавалерам в содомитских рингравах, тем пугалам для сифилитичных педерастов, что я, Пшиемский, генерал коронной артиллерии, знаю свои обязанности и не продаюсь.

Дантез резко выхватил левак из-за пояса и с размаху вонзил его в стол, в дюйме от руки Пшиемского. Он схватился за рапиру и поднес тонкое острие к подбородку генерала.

— Дерись со мной, пан Пшиемский! — рявкнул он. — Такого оскорбления я не могу спустить.

— Ты… Как это… Смеешь… генерала коронной артиллерии… на поединок?..

Дантез холодно улыбнулся. Ему показалось, что в глазах противника мелькнул страх. Пшиемский был утомлен. И пьян. У него не было шансов в бою.

«Не делай этого, — произнес в голове Бертрана Жан-Шарль де Дантез. — Ты впутался в страшную интригу, сын мой. Не вызывай его!»

— Выходи, ваша милость! Здесь и сейчас! Во двор!

Пшиемский дернулся назад.

— Дело простое, как острие моей шпаги, — буркнул Дантез. — Челяди у тебя здесь немного, пан генерал. А я взял с собой целую роту рейтаров. Моих рейтаров! Если не примешь бой, то даю слово, живым отсюда не выйдешь.

— Я на службе…

— Песий хер на твою службу. Выходи.

— Хорошо!

Дантез отступил, позволяя Пшиемскому подняться со скамьи. Он отошел, освобождая ему место. Генерал качнулся, слегка опьяненный вином.

«Я не буду его убивать, — подумал француз. — Достаточно, чтобы получил по башке или по боку. Это даст нам немного времени для осуществления всех планов».

Он вышел в главную горницу. Взглянул на вахмистра.

— Гейнц, освободите место во дворе.

— Герр оберстлейтенант, что случилось?

— У меня дело с его милостью Пшиемским. Проследите, чтобы никто нам не мешал.

— Jawohl, Herr Oberster!

Дантез вышел первым. На дворе смеркалось, тени деревьев и старых сараев за корчмой удлинились. Где-то вдали пел соловей, но Дантезу было не до наслаждения весенней порой. Он быстро снял шляпу, пендент с рапирой и отдал их вахмистру. Затем схватил знакомую рукоять и с легким шипением извлек клинок из ножен.

— Начинайте, ваша милость.

Пшиемский пошатывался. Он был изрядно пьян, однако уверенным движением вынул оружие, взял рапиру, продев указательный и средний пальцы сквозь дужку эфеса. Дантез окинул его внимательным взглядом, а затем поднял острие, принимая боевую стойку.

«Поиграю с ним немного, — быстро подумал он. — А когда он устанет, хватит одного точного выпада…»

Пшиемский слегка поклонился. Он ждал посреди двора.