по очереди насиловали. От Брацлава до Чернигова, от Киева до Корсуня била нас чернь украинская и казаки страшно. Убивали чем попало. Убивали топорами, осниками, кистенями, серпами глотки резали, буравами глаза вынимали, били оглоблями, штакетинами из заборов. Косами разрезали рты от уха до уха, говоря: «Хотел ты, лях, иметь Корону от моря до моря, так вот тебе теперь Речь Посполитая от уха до уха». Я видел, как они насиловали девиц. Как отрубали руки и ноги. Как украшали шляхетскими детьми деревья и кресты. Как за глоток горилки в плен орде наших деток отдавали. Как беременным женщинам вспарывали животы, а плоды пекли на копьях; как зашивали им дикого кота в живот вместо ребенка. Как моего друга, пана Теодора Ельца, хорунжего киевского, живьем в усадьбе сожгли. Как пана Александра Немирича до смерти оглоблями забили. Как Полегенко в Киеве топил священников и монахов в Днепре. Как князю Четвертинскому собственный мельник пилой голову отрезал, а прежде на его глазах жену и дочерей обесчестили. Как чернь доставала трупы из могил, клала тела жен на мужей и говорила: «Множьтесь, ляхи, и заселяйте землю польскую», как жгла усадьбы и села…

Барановский уже не сидел. Он кружил вокруг стола, заглядывая в глаза шляхтичам.

— Если же за все это вы, шляхта Польши и Руси, не отомстите за ваших гербовых братьев с Украины, если будете здесь о мире говорить, шеи гнуть перед взбунтовавшимся хамством, то знайте, что я вас за благородных не считаю. Тогда вам навоз на поля возить. Тогда вам на шаровары сзади клапаны нашивать, как содомиты во Франции делают. Тогда вам баб сватать, у москаля псарем служить. Тогда вы не коронные сыны, а псы и сукины дети… И вот что я вам скажу: пес вас ебал!

Одрживольский схватил ротмистра за руку, прижал к столу и вскочил на ноги.

— Довольно!

Барановский замолчал. Самое время. Паны-братья уже повскакивали из-за стола, в руках шляхты блеснули сабли, чеканы и обухи.

— Я отомстил, — закончил пан Барановский. — Но этого все еще мало. Вот, две недели назад, прежде чем его милость пан гетман в Глиняны меня вызвал, настиг я в степях над Бугом пятерых казаков. Молодцы из них были знатные, рыцари православные, что зарубили старого бернардинца, который прятался в заброшенной усадьбе. Поверьте, когда увидели меня те воины запорожские, на колени пали и стали молить о пощаде. Славно мне ко сну кричали, весьма потешно на колышках скакали. А когда я с них кожу сдирал и глаза буравами сверлил, то такие шутки шутили, что я слезами от смеха заливался. Представьте себе, один из них предсказал, что королевскую корону три черных орла заклюют, но поднимет ее и наденет на голову рыцарь польский, у которого будет щит на щите, и этот самый рыцарь Украину успокоит. Ну же, может, это кто-то из вас, ваши милости? Что вы на это скажете, пан Пшедвоеньский? А ты, пан Лещинский? Не носишь ли, часом, два щита перед собой?

— Щит на щите… Так это ж может быть герб Янина. А я — Ястржембец.

— Вот видишь, пан-брат. Правильно я казака на кол посадил, потому что он лгал.

— И что, легче после этого вашей милости?

— Нет, пан-брат. А знаешь почему? Потому что предводитель этих резунов от меня ушел. Отделился от них, избежал кары, а когда мы его по степям гнали, в реку с конем прыгнул. Молод был и красив. До конца жизни я его запомню. А как уже на колышке ножками засучит, так я ему на его бандуре такую думку сыграю на два сердца, что он с колом в заднице в пекло полетит.

— Пан Барановский, — сказал полковник Одрживольский. — Оставь нас одних.

— Ради седой бороды вашей милости, не перечу. Сударь Свирский! Я напоминаю вашей милости, что сегодня…

— Я не забыл об этом, ваша милость пан-брат.

Барановский рассмеялся, повернулся и вышел из комнаты.

Только теперь Дантез осмелился оглядеться. Он слышал все, о чем говорили паны-братья, и теперь, обливаясь холодным потом, обдумывал их слова. Поистине, он не понимал, о чем во всем этом шла речь, кроме обычной, банальной мести казакам. Черт побери, какое ему дело до Украины и будущего Речи Посполитой? Он должен был лишь убить Свирского.

Куда подевался Свирский?! Его место на скамье было пусто. Дантез вскочил и огляделся. Он не мог спускать того из виду. Поклонившись Одрживольскому и остальной старшине, он быстро начал пробиваться сквозь толпу шляхты и челяди. Нигде он не видел товарища из гусарской хоругви Любомирского. Протиснулся в сени, выглянул из-за голов пьяных слуг и…

— Ваша милость меня ищете?

Свирский весело смотрел на француза. Он подкрутил ус и указал на дверь, ведущую в камору.

— Я как раз иду попробовать отменного липца, который пан Одрживольский в погребке припрятал. Позвольте, ваша милость, со мной, и вы отведаете таких деликатесов, каких и при дворе Людовика тщетно было бы искать.

Дантез двинулся за шляхтичем. Он не мог убить Свирского на глазах у всех гостей. Но, быть может, такая возможность представится в погребке?

Свирский вошел в камору, откинул ковер, лежавший на полу, и открыл ляду, ведущую в погребок. Он огляделся, не видит ли их кто, затем поднял крышку и, взяв свечу, начал спускаться в черную бездну. Француз последовал за ним. Так они спустились в небольшой погреб с каменными стенами, под которыми громоздились пузатые жбаны, бочки и бочонки. Свирский установил свечу на крышку старой бочки, а затем отыскал нужный антал и наклонился над шпунтом.

— Готовь, ваша милость, скляницу! — весело крикнул он. — Сейчас за здоровье вашей милости выпьем.

Быстро и тихо француз выхватил левак из-за пояса. Такой возможности могло больше и не представиться! Он замахнулся для удара и…

Не смог нанести удар.

«Убей его, глупец!» — крикнула в его голове Евгения.

«Да-а-а, ударь его в спину, — прошептал ему на ухо голос отца. — Покажи, чего ты стоишь. Убей шляхтича, который оказал тебе гостеприимство…»

Дантез задрожал. Он желал смерти этому бунтовщику. Свирский был ее достоин, как любой наемный разбойник, что бунтовал против власти…

И все же Дантез колебался. Рука с убийственным кинжалом дрожала все сильнее.

Он не мог пересилить себя, еще мгновение, два, еще один миг…

Свирский обернулся!

Француз перевернул левак в пальцах, схватив его за лезвие. Он протянул оружие рукоятью к шляхтичу.

—