множество казаков и слуг, белели пологи шатров, фыркали расседланные кони, а в котлах варилась саламаха.

Тарас соскочил на землю. Помог спешиться Богуну. Левая рука полковника безвольно висела; гримаса боли исказила изрытое шрамами лицо казака.

— Жди меня здесь.

— А можно хоть послушать? Ужасно любопытно, что Выговский скажет.

— Это рада старшины, — рявкнул полковник. — Ты знаешь, что ухо, которое слишком много слышало, отрубают вместе с головой.

Богун направился к разрушенной хате. Он наклонил голову, входя в главную избу. Прибыл последним. И, кажется, несколько поздно, учитывая, что шайка с паланкой на дубовом столе была уже почти пуста.

— Слава Богу.

Казаки приветствовали его гулом и поклонами. Савва Савич, полковник каневский, низко опустил голову, подперев подбородок видавшей виды ордынкой. Оселедец — длиной почти в пядь — свисал с левой стороны его покрытого шрамами лба. Савич косил налитыми кровью глазами из-под седых, кустистых бровей. Рядом на лавке растянулся Яким Пархоменко — полковник чигиринского полка. Он лениво попыхивал люлькой и время от времени сплевывал под стол. По другую сторону дремал Борис Кильдиев, человек слабого ума, который стал полковником корсунским по милости Хмельницкого за то, что мог с ручными медведями бороться. А главное — как говорили по куреням — в политике он не смыслил. И именно эта политика стала причиной того, что прошлой осенью многие молодцы из корсунского полка пошли на корм воронам и воронью[38]. По другую сторону стола сидели: Баран Худой, полковник черкасский — пожилой казак с оселедцем, закрученным вокруг левого уха, в бараньей шубе, с одним вечно прищуренным глазом. На его бритой голове, словно в русской летописи, была записана история казацких побед и поражений. Темный шрам, пересекавший левую бровь, был еще из-под Старицы, со времен давних, сегодня уже почти забытых казацких бунтов. Дыру на виске сделала ему пуля из мушкета под Каменным Затоном[39], когда четыре года назад он вместе с реестровыми казаками перешел на сторону Хмельницкого. Правое ухо он потерял под Константиновом, несколько пальцев на правой руке ему отстрелили под Берестечком, где он прикрывал бегство татар и казацкого гетмана. Рядом сидел молодой Степан Гроицкий, подполковник гуманский. За столом и на лавках расположились еще с десяток сотников и остальные молодцы.

— Неужто это будет Черная Рада[40]? — начал Богун, садясь на лавку. — Ибо если так, то скоро мы будем свысока на мир взирать. Так нас возвысят, как ту Елену, что до сих пор в чигиринских воротах голым задом своим сверкает.

Полковники захохотали, фыркая и брызгая слюной. Худой аж за бока схватился, а Савич высунул желтый язык. Веселье длилось недолго. Даже так далеко от Суботова было небезопасно вспоминать о судьбе той Елены[41], которая, став женой Хмельницкого, спуталась с любовником и вдобавок украла из погребов несколько бочек дукатов. До сих пор ее останки качались у ворот в Чигирине, а старого Хмеля брала лютая злоба при одной мысли о том, что ему так коварно наставили рога, какими мог бы похвастаться олень из заднепровских боров, некогда принадлежавших князю Яреме.

— Не о чигиринской шлюхе нам сегодня советовать, — сказал Иван Выговский[42], генеральный писарь. — Вы меня хорошо знаете, паны-братья, и знаете, что вот уже почти четыре года я служу войску запорожскому. Кто думает иначе, пусть назовет меня лжецом, однако предупреждаю, что за оскорбление будет собачьим лаем из-под лавки ответ держать!

Одобрительный гул послужил ответом.

— Вы не сегодня узнали, что батько Хмельницкий худо нашими делами занимается. Я созвал вас сюда, чтобы вы узнали о его замыслах. Ибо что он замышляет злое — это дело верное.

Наступила тишина. Пархоменко перестал курить люльку, даже Кильдиев открыл мутные глаза.

— Хмельницкий отправил в Москву посольство Искры, чтобы просить помощи против ляхов. Но вы не знаете, что Искра должен упросить государя принять в подданство Войско Запорожское. Гетман хочет отдать Украину под власть Москвы!!!

Казаки замерли. Савич дернул себя за оселедец. Пархоменко прикусил мундштук люльки. Кильдиев глупо улыбнулся, а Гроицкий схватился за саблю.

— У тебя есть доказательства? — прохрипел Баран. — Мы должны тебе верить на слово?

— Вот, — Выговский вытащил из-за пазухи распечатанное письмо и сунул его под нос казаку, — копия письма государю. Тут все черным по белому написано!

— Сам читай! — рявкнул Баран. — Я ни писать, ни читать не умею!

— «Вашей Милости, Великому Государю Царю и Великому Князю Алексею Михайловичу[43], — начал Выговский, — всея Руси самодержцу, мы, Богдан Хмельницкий, гетман Войска Запорожского, до самой земли челом бьем…

Богун с презрением сплюнул и растер слюну подкованным каблуком казацкого сапога.

— …и заявляем, что иному царю служить не хотим, только Тебе, Государю Православному, челом бьем, дабы царское величество вместе с Украиной под свою высокую руку принял, за каковую милость низко Ваше Царское Достоинство благодарим, ибо идет на нас король польский с великой силой.

Вашей Милости всего доброго желая, друг и слуга, униженнейший раб Богдан-Зиновий Хмельницкий с Войском Запорожским».

— Спаси, Христе! — вскричал Богун. — Что это такое?

— Про…о…о…о…одает нас Мо…о…о…скве, — с отвращением проблеял Баран.

Полковники рычали, хватаясь за рукояти сабель и булав.

— Хмель-изменник! — Гроицкий схватился за саблю. — Чума на его голову!

— Из-ме-на! — взвыл какой-то сотник. Крик тут же подхватило несколько подвыпивших голосов.

— Молчать! — шикнул Пархоменко. — Хмель знает, что делает! Мы ему послушание должны!

— Я государю присяги не принесу! На погибель Москве!

— Это бунт!

— Молчи, поповский сын! Я шею хочу сберечь!

— Я поповский сын, да только ты свой род от киевской шлюхи ведешь!

Гроицкий схватил Пархоменко за бекешу на груди, притянул к себе через стол, сшибая кубки и опрокидывая шайку с остатками паланки. Яким дернулся, вырвал из-за пояса пернач, хотел садануть молодца в лоб, но Баран в последний миг перехватил его руку. Остальная старшина схватилась за сабли и чеканы. Казалось, вот-вот все закончится бучей и поножовщиной, как когда-то заканчивались Черные Рады на Сечи. Ибо всем было известно, что где сойдутся два запорожца, там всегда три мнения.

— Паны-братья молодцы! — громко сказал Баран. — Глядите, как платит Хмель войску запорожскому за кровь, пролитую под Корсунем, Пилявцами и Збаражем! За то, что мы под Берестечком зад ему прикрывали, когда он с Тугай-беем улепетывал, он вольность нашу московским выблядкам