пила, ела и веселилась шляхта. Паны-братья были уже изрядно навеселе. Пир был в самом разгаре, венгерское, мальвазия, липец и горилка текли бурными потоками в бездонные глотки и животы.

Дантез с трудом пробивался сквозь толпу гербовых братьев и прислуги, что подливала своим патронам в кубки, а часто и таскала еду со стола, отпивала из господского бокала, ссорилась и поносила друг друга последними словами. Окруженный нарядной толпой, одетый в скромный черный вамс и кожаный колет простого рейтара, он чувствовал себя почти что простолюдином, серым зайцем среди великолепно разодетых павлинов. Ошеломленный, он разглядывал неимоверное богатство польских панов-братьев. Он смотрел на шляхтичей, одетых в карминные, желтые и зеленоватые делии, отороченные мехами волков, белок, соболей, рысей и тигров, что покрывали пышные жупаны с петлицами, сверкающие пуговицами, атласом, шелком и златоглавом; на подбитые мехом контуши с закинутыми на спину отлетными рукавами, на роскошные колпаки, украшенные цаплиными перьями и эгретами, стоившими, на глаз, порой и несколько деревень. Эти наряды, эти цвета, меха и ткани были так дико красивы, что ему казалось, будто он очутился где-то в древней Персии, Скифии или в Сарматии. Но впечатление это исчезало, когда он смотрел на лица их владельцев. Это были не варварские лики сарацинов или одичавших язычников, а веселые, искренние шляхетские физиономии, испещренные шрамами — памятками, вынесенными из прошлых ссор и драк, украшенные кустистыми бровями и усами. Если бы Бертран вошел в трактир в далекой Франции или в Нидерландах, его бы наверняка окружали унылые и бледные лица щеголей в плюдрах, потягивающих крошечными глотками вино из бокалов. Богатых мещан и трусливых кавалеров в напудренных париках. Людей холодных и утонченных, цедящих слова сквозь зубы и следящих, чтобы, Боже упаси, не проронить ни капли из бокала и не свалиться в пьяном сне под стол. К счастью, он был в Речи Посполитой, и потому его окружали красные и добродушные лица польской шляхты, а в уши били пьяные песни и крики. Он видел лица, отмеченные саблей, шишками и следами от пороха; румяные или бледные, украшенные носами, красными от пьянства, с разбойничьим блеском в глазах. Светлые и темные бритые чуприны, пышные усы — порой неровные, потому что подрезанные соседом или соперником в борьбе за панну. Лица добродушные и открытые, пьяные, веселые, но превыше всего — искренние до боли в зубе, выбитом чеканом или раскрошенном рукоятью сабли.

— Ваши милости, гостя привел! — крикнул провожавший Дантеза гайдук шляхтичам, сидевшим на краю стола. — Пан немец во дворе мок, потому как, верно, не знал, что такое гостеприимство польское!

— Гость в дом — Бог в дом! — крикнул молодой шляхтич, одетый в карминный жупан, застегнутый, должно быть, на сотню алмазных пуговиц, и свободную кирею с шитым золотом шнуром. Его лоб украшал темный шрам, пересекавший левую бровь. — Добро пожаловать, пан-брат, в наши скромные хоромы. Садись и выпей с нами.

Ошеломленный Бертран сорвал с головы шляпу и низко поклонился, изумленный.

— Ваши милости простят. Я — Ангерран де Куртреси, — гладко солгал Дантез, — кавалер его королевского величества Людовика-Солнце…

— За здоровье вашей милости! — крикнули ближайшие шляхтичи.

— Подлейте ему, подлейте!

Бертрану тут же сунули в руку увесистый кубок, наполненный благородным венгерским. Дантез с ужасом заметил, что у кубка не было ножки — поставить его на стол было никак нельзя!

— Панове-братья! — крикнул молодой шляхтич. — За здоровье нашего славного товарища из далекой Франции!

— За здоровье!

— Пей до дна!

— Пей до дна! — раздались крики. Шляхтичи начали подниматься со своих мест, крича и приветствуя, выпивая за здоровье Дантеза.

Француз прикинул взглядом содержимое кубка. На глаз, в нем было с четверть гарнца рубинового напитка.

— Ну, пан-брат, покажи, что ты француз! До дна! До дна!

Дантез приложил кубок ко рту. А затем с отчаянием принялся лить венгерское в глотку. Старые пьяницы подбадривали его криками. Когда он, едва живой, осушил сосуд до дна, раздался гвалт, крики и вопли.

— Выпил, выпил, ничего не оставил!

— Да благословит его Господь Иисус в детях!

— Пан-брат, иди же в мои объятия! — крикнул молодой шляхтич, очевидно, хозяин этого банкета, обхватив Дантеза за талию. — Я — Михаил Станиславский, хорунжий галицкий!

— Иди же и в мои объятия! Я — Самуил Свирский, товарищ хоругви Его Милости Любомирского.

Дантез замер. Свирский шел ему навстречу с распростертыми объятиями. Они обнимались мгновение. Убийца и его жертва. Бертран почувствовал, как его пронзает холод. Он не знал, что сказать. Ни одно слово не шло из сдавленного горла.

— За ваше здоровье, — сказал Свирский, выпивая с ним. — А садись-ка с нами, пан солдатик! Позволь, я тебе остальную компанию представлю!

— С превеликой… охотой, — пролепетал побледневший Дантез.

— Вот его милость пан Ян Одрживольский, первый полковник Речи Посполитой. Тебя еще на свете не было, кавалер, когда он под Дмитрием Самозванцем с московскими сукиными детьми воевал!

За столом сидел старик с крепким, но воинственным лицом, украшенным седой бородой. Он выпил с Бертраном, когда тот низко ему поклонился.

— А вот пан Пшедвоеньский, подстолий цехановский. — Свирский указал на усатого шляхтича с веселой, искренней мазовецкой физиономией, одетого в жупан из златоглава, подпоясанного шелковым поясом, за которым торчал турецкий кинжал. Такого огромного рубина, какой был в его навершии, Бертран не видел никогда в жизни.

— А вот и пан Лещинский, подкоморий познанский. Славный собутыльник. Но если у тебя девка под рукой, так запри ее в каморе, потому как падок он на женскую добродетель, что кот на шкварку!

— А заткни-ка ты рот, старый пьянчуга! — крикнул названный, смуглый шляхтич с лицом, испещренным шрамами. — Ты сам ни одной вдовушки не пропустишь, старый козел! Сам за одной полмили гнался, пока она в овине не заперлась.

— Сама зависть твоими устами говорит. Ибо кто в итоге овин взял? Я это сделал. А ваша милость с шишкой на лбу уехал не солоно хлебавши!

— Твое здоровье — в мою глотку!

— Ваше здоровье — в наши глотки!

Дантез с трудом осилил очередной тост. Свирский указал ему место рядом с собой, слуги тут же поставили перед ним серебряный кубок и подлили вина.

— А ваша милость, в каком полку служите? — спросил Лещинский.

— Под Его Княжеской Милостью Богуславом Радзивиллом.

— Стало быть, в княжеском полку, в том, где теперь новый оберстлейтенант?