вас безнаказанно. Даю вам две недели на то, чтобы покинуть пределы Речи Посполитой, а затем велю объявить о вас по всей Руси Червоной. До Семиградья два дня пути; полагаю, вы, пан кавалер, воспользуетесь этим трактом.

— Сделаю, как велите, пан староста, — буркнул Дантез. Он глотнул еще горилки, а затем, поддерживаемый гайдуками, двинулся к лестнице, ведущей вниз, не удостоив ни единым взглядом качающихся на виселицах рейтаров.

— Пан Дантез, позвольте словечко.

Он поднял голову. Перед ним стоял его спаситель. Таинственный шляхтич, который подсунул ему ту последнюю, счастливую кость.

— Слушаю.

— Если хотите, поезжайте со мной, кавалер. У меня дело, не терпящее отлагательств.

Дантез кивнул. А затем поклонился до самой земли.

— Ведите. Я обязан вам жизнью.

Он еще раз оглянулся на эшафот, на толпу мещан и хлопов. На шляхту и челядь. Но нигде не заметил Собеского.

***

Если бы кто-нибудь позже спросил Дантеза, как они добрались до великолепного замка в Красичине, Бертран не смог бы дать никакого ответа. Из путешествия он не запомнил почти ничего. Сразу за Львовскими воротами они свернули на юг, а затем старые лесные дороги вели их через леса, горы и долины, прямо на юг. Наконец, когда уже почти стемнело, а над горами взошел круглый белый месяц, перед ними в долине Сана показался замок, словно из сна — с тонкими белыми башенками, с часовой башней, мостом и зубчатыми стенами. Свет луны и звезд отражался в прудах и разливах вокруг стен. Зрелище было так прекрасно, что Дантез, как зачарованный, смотрел на дворец и темное небо над горами. Он очнулся лишь тогда, когда копыта коней застучали по деревянным балкам моста, ведущего к замку.

Жизнь для Дантеза имела вкус старого, выдержанного десятилетиями венгерского вина.

Они въехали во двор и соскочили с коней. Незнакомец провел Бертрана по лестнице в ярко освещенные покои замка. Оказавшись в просторной антикамере, Дантез понял, что в замке проходит бал-маскарад. Француз услышал доносившуюся из главных залов музыку, разглядел сквозь щель в неплотно прикрытой двери фигуры, движущиеся в танцевальном хороводе, словно призраки или упыри. Он узнал дам, кавалеров и польских шляхтичей, наряженных в причудливые одеяния, с лицами, скрытыми под масками.

Бертран вздрогнул, когда слуги принесли им костюмы. Незнакомец облачился в просторную мантию мага, расшитую звездами, надел остроконечный колпак и маску Гермеса Трисмегиста. А Дантезу… Для него приготовили другой наряд. Ему на кафтан накинули рубаху из грубого холста, без воротника. Он чуть не лишился чувств, вспомнив, что в такой же был сегодня под виселицей. Это была рубаха смертника!

Он рванул ткань и бросил испуганный взгляд на своего спасителя, но тот властным жестом приложил указательный палец к губам. А затем Дантез содрогнулся, когда слуга принес и привязал ему к ноге обрывок палаческой веревки. Вскоре на него надели маску, изображавшую бледный и искаженный лик мертвеца. Дантезу достался костюм повешенного за ногу!

По знаку проводника они двинулись через покои. Бал-маскарад был в самом разгаре — в комнатах пили, веселились, любили, танцевали и предавались утехам, как в немецком виртхаузе[27]. Дантез протискивался сквозь пеструю толпу гостей, и в глубине души его росла тревога. Что-то ему не нравилось в нарядах пирующих. Он встречал отшельников, женщин и мужчин, переодетых в звезды, луны, аллегории справедливости, рыцарей и королей, держащих мечи, булавы и кубки. Посреди зала на троне восседал дьявол, опиравшийся одной рукой на башню. Все это что-то напоминало Дантезу. Он еще не знал что, но был в шаге от разгадки тайны.

Наконец он понял — это были костюмы из больших и малых арканов таро. Он шел сквозь толпу карт, каждая из которых могла олицетворять человеческую судьбу и предназначение; трагедию или улыбку фортуны. Дантез не мог отрицать, что костюм подобрали ему на редкость метко. Ведь он был Повешенным — картой, означающей человека наивного, верного или по-юношески влюбленного. Он шел, едва живой от ужаса, мимо Магов, Звезд, рыцарей жезлов и кубков, окруженный танцующими хороводами неизвестных персонажей.

Наконец Маг ввел его в большую угловую башню замка. Высокое, мрачное помещение освещали сотни свечей. Пламя дрожало, колебалось, бросая на стены вереницы размытых бликов и теней. А на фресках, на росписях и картинах царила госпожа Смерть.

Помещение было дворцовой часовней, и ее убранство слишком уж наглядно напоминало, сколь хрупко и бренно человеческое тело. Бертран смотрел на выходящие из могил скелеты, которые приглашали живых на танец смерти. Он видел, как смерть вела в пляс польского шляхтича, еврея, магната и епископа; как она уносила детей и стариков, юношей, солдат и разбойников.

А кроме того, она ждала Бертрана посреди комнаты.

Когда они подошли ближе, фигура Смерти поднялась с молитвенной скамьи и окинула Дантеза надменным, величественным взглядом. Лицо одинокого мужчины скрывала маска Смерти, на черной свитке были нарисованы кости скелета, даже на пальцах бархатных перчаток виднелись серебряные длинные когти. Бертран не знал, кто перед ним, однако в жестах незнакомца было столько достоинства, что он сразу почувствовал, что имеет дело с вельможей — быть может, с одним из магнатов или украинных «королевичей» Речи Посполитой.

— Ваша милость. — Шляхтич, приведший француза, отвесил низкий, церемонный поклон Смерти. — Вот человек, о котором мы говорили.

— Кавалер Бертран де Дантез, бывший придворный королевы Марии Людовики, — произнес Пан Смерть голосом, привыкшим повелевать. — Приговоренный к усекновению главы за разбой и насилие на большой дороге, каковой приговор по милости Его Королевского Величества заменен ему на вечную инфамию.

Дантез поклонился. Пан Смерть обошел его вокруг, уперев правую руку в бедро.

— Бертран де Дантез. Жертва судьбы, собственной чести и добродетели. Потеряв небольшое состояние после смерти отца, он впутался в заговоры и интриги, которые стоили ему остатков того, что у него было, — доброго имени. Бежал из Франции в Речь Посполитую вместе с Марией Людовикой и стал инфамом по вине капризной фортуны. И все потому, сударь кавалер, что вы всегда вступались не за тех. Маркиза де Бренвилье, которую вы защищали, оказалась ведьмой и отравительницей, Евгения де Мейи Ласкариг обвинила вас в разбое…

Дантез закрыл глаза. Это была правда. Черт побери, самая настоящая правда.

— Впрочем, к делу, сударь кавалер. Время уходит, а у меня есть обязанности. Бал еще не окончен. И прежде чем вы примете в нем участие, мы должны обсудить, какая роль вам будет отведена.

Дантез склонил голову, прикрыв глаза.

— Впервые в жизни судьба вам улыбнулась, пан Дантез.