ствол таил в себе солидный заряд секанцев, картечи, а может, даже и толченого стекла.

— Дантез, ты дурак! — простонал Реньяр. — Она не должна выжить. Она убьет нас всех! Отправит на виселицу, а прежде выцарапает тебе глаза, ты… рыцарь без страха и упрека.

— Отойдите от кареты! Дважды просить не буду.

— Ты всегда был глупцом, Дантез! Это какое-то… безумие. Не защищай эту женщину, потому что ты не знаешь… Это Евгения де Мейи Ласкариг, в первом браке Годебская. Это женщина, из-за которой я стал банитой!

— Палка тебе в задницу, Реньяр, — рявкнул Дантез. — В гробу я видал твои владения и титулы! А расстегни я сейчас плюдры, так показал бы тебе, что я думаю о твоей карьере при дворе, о заговорах и интригах. Ты забыл, что у меня есть своя честь! Я не приму участия в столь подлом преступлении!

— Кони! — крикнул один из рейтаров. — Кони на дороге!

Кнехты Кноте разбежались в мгновение ока. Одни бросились к скакунам, другие — в сторону леса. Дантез прижал острие палаша к груди Реньяра и пригрозил ему гарлачом.

— Ни с места!

— Дантез, бежим! — простонал Реньяр. — Не будем здесь оставаться! Умоляю!

Земля загудела под конскими копытами. Быстро и слаженно их окружила толпа всадников. Дантез вздохнул. По жупанам, карминным делиям, гермякам, кольчугам и бехтерцам, по высоким колпакам, украшенным цаплиными и грифовыми перьями, он узнал поляков. Всадники встали у кареты с саблями и рогатинами в руках, челядь целилась из бандолетов и аркебуз.

— Что здесь происходит?! — крикнул молодой шляхтич в карминной делии с собольим воротником, в богатом жупане с петлицами и рысьем колпаке, украшенном шкофией с пучком цаплиных перьев. Заметив даму, он смутился, снял головной убор и учтиво поклонился.

— Ваша милость, простите за беспокойство, — сказал он. — Мы увидели карету и трупы. И подумали, что здесь насилие творится.

— Верно, ваша милость, думали, — произнесла Евгения низким, красивым голосом. — Мы — жертвы разбоя. На нас напала… своевольная компания под предводительством… вот этого кавалера.

И тут она внезапно указала на Дантеза!

Бертран замер. Этого… Этого не могло быть…

— Этот человек, — Евгения зарыдала, глядя на француза, — хотел меня обесчестить!

Молодой шляхтич посмотрел Дантезу прямо в глаза.

— Стой и не двигайся, ваша милость! — процедил он. — Отдай оружие и следуй с нами к старосте! Ты виновен в разбое и насилии, и так как схвачен in recenti на месте преступления, тебя ждет суд и виселица!

— Это ложь… Подлая ложь, — пролепетал Дантез. — Я… Я защитил эту даму… Сударыня, как вы можете… Скажите, что это неправда.

— Уведите его отсюда! — крикнула Евгения. Слезы текли на ее шею, на рваное платье и грудь, которую она неуклюже прикрывала обрывками ткани. — Это все его рук дело!

У Дантеза было чувство, будто он летит в бездонную пропасть. Конные челядинцы и слуги бросились к нему с обнаженными саблями.

— Отдай оружие, сударь кавалер! — повторил шляхтич. — Мы ведем тебя к старосте.

Дантез закрыл глаза. Он знал, что у него нет ни малейшего шанса. Он даже не почувствовал, как у него из рук вырвали рапиру и гарлач, как толкнули вперед, связали руки и бросили на коня. Его разум поглотила ночь…

***

…которая как раз подходила к концу. Дантез поднял голову. Высоко вверху, в изломе стены, было маленькое окошко; сквозь решетку он видел серое небо. До рассвета оставалось недолго. Дантез знал, что как только первые лучи солнца осветят небосвод, за ним придут гайдуки; отведут в часовню, к священнику. А потом повезут на скрипучей телеге прямо на городскую площадь, на которой…

Как это могло случиться? Как могло дойти до того, что такой достойный и благородный человек, как он, теперь ждал исполнения приговора? Его жизнь оказалась дешевле истлевшей тряпки, пучка соломы с деревянного лежака в подземелье пшемысльского замка. И подумать только, все из-за того, что он всю жизнь старался быть верным принципам, вложенным в него отцом.

«Честь, сын мой, — это то, что ты даешь себе сам, и только сам можешь у себя отнять».

Кто это сказал? Бормотал ли это, погруженный в молитву, Шмитке, вечно пьяный рейтар из полка Денгофа, которого должны были повесить вместе с Бертраном? Или, может, Мошко Кросненский, еврей, слуга Валентия Фредро, обвиненный в чеканке фальшивой монеты?

Нет, это был голос отца Бертрана, Жан-Шарля де Дантеза, капитана королевских мушкетеров, который, как глупец, дал себя убить, защищая честь и короля Людовика под Ла-Рошелью. Когда случилась стычка с гугенотами, он не захотел бросить знамя и бежать, как его товарищи, проявившие куда большее здравомыслие. Жан-Шарль погиб, изрубленный в куски. А если бы он спасся, то, возможно, уберег бы свое состояние, не позволил бы родственникам отобрать его у молодой вдовы и крохотного сына. И тогда он, Бертран де Дантез, не должен был бы ввязываться в интриги, подставлять шею за маркизу де Бренвилье, бежать с родины со смертным приговором, впутываться в очередную авантюру и, в конце концов, болтаться на пеньковой веревке в Речи Посполитой, куда он прибыл как придворный Марии Людовики.

И все из-за его глупости и чести. Чести, что заставила его вступиться за проклятую Евгению. Глупости, что побудила его остаться у кареты и отдать Реньяра в руки старосты. Ведь если бы он бежал, то был бы сегодня свободным человеком.

Бертран боялся смерти. Он дрожал, рыдал, сломленный страхом. До сих пор он не знал, что такое страх. Не боялся смерти на войне, на поединке, от клинка шпаги или вражеской пули. Но ужас перед казнью за преступление, которого он не совершал — более того, совершению которого пытался помешать, — пробирал его до костей. Он не знал, что будет делать там, на эшафоте. Хватит ли ему сил пойти на смерть с поднятой головой? Или он начнет скулить о пощаде, и помощники палача потащат его, воющего, как зверь, до самой погибели? Позволит ли он спокойно накинуть себе петлю или обмочится в плюдрах, наделает от страха, прежде чем из-под его ног выбьют лестницу?

…Честь — это то, что только сам можешь у себя отнять. Сколько стоила его родовая гордость здесь, в этой башне? Что теперь значили слова его отца?

На лестнице, ведущей на нижний ярус подземелья, раздались шаги. Француз вздрогнул, перекрестился и начал молиться. Вскоре