— Не серчай, батько. Что слышал, то и говорю. Через две недели писарь Выговский созывает тайную раду в Чертовом Яру и тебя на нее приглашает.

— А откуда ты все это знаешь?

— Я встретил гонца… Олеся Микиту из брацлавского полка. Он сказал мне, что будет рада, и велел передать тебе слова Выговского, что Хмельницкий Украину предал. Больше ничего не знаю, — тихо объяснил Тарас, не добавив, однако, что Олесь, пророчествуя ему эти слова, умирал на колу.

— Я уж на том свете был, но когда услышал, что батько — изменник, то и из пекла бы вернулся, чтобы братьев-казаков защитить. Мне и так смерть на роду написана, но покуда Бог даст — поживу еще немного. Тарас, ты за то, что меж нами было… не гневаешься?

— Ой, батько, я ведь вернулся… И тебя о прощении прошу.

— Тарас, ой, Тарасеньку! — рявкнул Богун и сгреб молодого казака в охапку. — Ты уж не горюй и не дуйся на меня.

— Не буду.

— Вот видишь. А теперь! Открывайте бочки с медом! Эй, га! Ваш полковник к жизни вернулся, сукины дети! А кто за мое здоровье не выпьет, того живьем на кол посадить велю! Что такое, собачьи сыны? Вставать не хотите?

Избитые казаки зашевелились нехотя. Что-то не спешили они к шайкам с паланкой, к бочкам с медом и вином. Они стонали в грязи, держались за разбитые головы, окровавленные подбородки, за ноющие животы и спины. Кое-кто собирал с земли зубы, ощупывал подбитые глаза, пробитые носы, надорванные уши, хватался за переломанные ребра.

— Это что еще такое?! — крикнул Богун. — Со мной не порезвитесь? За мое здоровье не выпьете, сукины дети?! Так, может, вам помощь нужна? — добавил он и потянулся к булаве.

При этом знаке несколько казаков — те, что были побиты Богуном полегче, — весело рассмеялись. Сначала веселились они как-то вяло, потом все громче.

Эй, бурлака, бурлака,

Молодой казаче,

Что заработаешь — то пропьешь,

А как загуляешь — музыку наймешь![19]

— весело запел Богун и поднял с земли избитого Крысу.

— Наливайте, братья! — крикнул он. — Сегодня Тарас ко мне вернулся. Будем пить и гулять!

Тут же принесли бочонки с горилкой и медом, деревянные черпаки. С бочек сбили крышки, а затем зазвучали песни, теорбаны, лиры и первые тосты.

— Так выпьем же и возвеселимся! — воскликнул Богун и наклонился к Тарасу. — А через две недели посмотрим, зачем нас зовет пан писарь и что это за предательство Хмельницкого.

Тарас кивнул. Он с тревогой смотрел на полковника и казаков, выискивая на них кровавые отметины — предвестие смерти, что должна была вскоре их настигнуть. Но не нашел ничего, кроме ран, нанесенных Богуном, и вздохнул с облегчением. Смерть не должна была прийти скоро. По крайней мере, не сегодня.

Глава II  Искусство умирать

Танец смерти * Хлопам на потеху, или Как вешают француза * Измена потаскухи * В кости со смертью * Дьявольский маскарад * Его Милость Пан Смерть * Ars moriendi и Ars amandi, или На шести конях к источнику любви

Бертран де Дантез ждал смерти. Он тихо молился, вглядываясь во мрак, озаряемый светом факела. Каждый час, отбиваемый часами на пшемысльской ратуше, приближал его к неминуемой казни. На рыночной площади плотники сколачивали эшафот, а мастер Злодей смазывал дегтем петлю на виселице. Веревка, предназначенная для его несчастной глотки.

Он не мог бежать: и днем и ночью его стерегли гайдуки городского старосты. Но хуже всего было то, что даже если бы он пробился сквозь локтевой толщины стены башни, выломал железные решетки и засовы, одолел окованные и охраняемые ворота замка, ему некуда было идти. Он был банитой, изгнанником из родной страны, который в поисках хлеба забрел в Речь Посполитую, на край света. Возвращение в родную Францию означало для него смерть, по сравнению с которой завтрашняя экзекуция была словно удаление зуба у цирюльника в сравнении с пытками искусного немецкого палача.

Он чувствовал, как жизнь безвозвратно утекает сквозь пальцы. Первый луч солнца должен был возвестить его погибель. Тогда откроется выход из темницы, ведущий прямо в объятия палача и его деревянной потаскухи — виселицы.

Так глупо все заканчивалось. Он, знатный господин, благородный кавалер из известного рода, едва достигший тридцати лет, должен был сложить голову, как первый встречный разбойник с большой дороги. И все потому, что до конца оставался верен своей чести. И эта самая честь теперь вела его на погибель. Оглядывая жизнь, что проносилась перед его глазами, Дантез чувствовал, что она походила на commedia dell’arte — итальянскую байку, разыгрываемую на потеху черни персонажами Панталоне, Дотторе и Арлекина. Увы, перед последним актом он не мог поклониться зрителям и пригласить на следующее представление. Вскоре ему предстояло сойти со сцены окончательно и бесповоротно — сплясать на веревке виртуозное лацци, подрыгать немного ногами, а затем вечно гнить на жалком пригородном кладбище, в месте, предназначенном для казненных и самоубийц.

Каменные ступени за решеткой, преграждавшей выход из ямы, озарились светом факела. Дантез поднял голову. Шел один из стражников. За ним теснилась толпа странных фигур, укутанных в сермяги, капоты и сукманы, в волчьих шапках, простецких колпаках и капюшонах, в шубах и кожухах, вывернутых шерстью наружу. Француз вздохнул. Его час еще не настал. Это всего лишь стражник в очередной раз привел в подземелье на зрелище хлопов из-под ближайших Журавицы, Красичина, Сосницы и Шаньковцев.

— Смотрите и дивитесь, трудолюбивые, славные и честные! — весело крикнул гайдук, опуская факел и светя сквозь решетку прямо в глаза Бертрану и остальным осужденным. — Вот они, чудища диковинные, жители Гипербореи, Новой Англии и заморских краев: Эборака, Новой Шотландии и легендарной Аркадии. Смотрите да примечайте, ибо другого такого случая не будет!

Дантез и несколько других узников подошли к решетке.

— Поглядите-ка, люди добрые, на этого вот детину, — говорил гайдук, указывая факелом на одного из рейтаров из полка Денгофа, которого за разбой в двух еврейских корчмах и поджог усадьбы должны были повесить на рассвете вместе с Дантезом. — Вот человек из итальянских герулов, народа храброго, что всегда нагишом на войну ходил, но был наголову разбит французами. А тот, — продолжал он, показывая на тощего испанца, приговоренного к смерти за наезд на шляхетский двор и вымогательство контрибуции у санокских