Тарас заставил коня подойти ближе. Он с трудом находил в изуродованных лицах черты своих недавних товарищей. Младшему Горылко в глазницу был вбит гербовый перстень брата Михаила — серебряный шляхетский сигнет, изображающий переломленную стрелу, что смотрит в небо. Во рту Сысуна торчал разорванный холщовый мешочек, тот самый, что лежал под изваянием Богоматери и был отнят у старого монаха.

Вдруг Олесь поднял окровавленную голову. Тарас увидел две кровавые дыры на месте выколотых глаз.

«Спаси, Христа ради, — пронеслось у него в голове. — Он смотрит… Видит меня…»

— Больно… — прошептал Олесь. — Страшно больно.

— Спаси, Христа ради, — простонал казак. — Достойно есть яко воистину блажити Тя, Богородицу, Присноблаженную и Пренепорочную и Матерь Бога нашего…

Он не смог дочитать молитву, потому что Олесь застонал таким голосом, что Тарас содрогнулся.

— Послушайте, христиане… кто имеет уши! Да остановится, правды Божьей выслушает, ибо приближается суд Божий, ниспошлет Господь кару многую. Приходит час, когда всякая семья кровью помажется…[15] Тарас, ты слышишь?

— Олесь, я… из пистоля, прекращу твои муки.

— Тарас, мы прокляты. Прокляты, когда ходим, едим, спим… Прокляты, когда стоим, когда принимаем пищу, за то…

— Олесь… Ты не будешь мучиться…

— …что убили старого ляха во дворе и Богородице голову отсекли! Ты слушаешь? Слушай, — шептал полубеспамятный старший бандурист. — Я уже над могилой стою.

— Слушаю.

— Ты избран, Тарас… Тебя избрала Божия Родительница, как единственного достойного в нашей ватаге. Единственного, кто проявил… милосердие. Ты избран, чтобы принести мир Божий на Украину. Ты понесешь свой крест, как Христос, в коронный лагерь. Ты пойдешь к ляхам, чтобы простить им вины и склонять их к примирению.

— Олесь, что ты городишь? Какой мир Божий? Как это?

— Будет великое кровопролитие на Украине. Села лесом порастут, волки в них выть будут, дети малые и молодицы пойдут в ясырь… Растопчут наши поля копыта вражьих коней. Брат брата кровью обагрит и орде продавать будет, а хлопы наши и казаки станут рабами жестокого тирана. Так будет, если не воцарится на Украине мир Божий… Тарас, слышишь…

— Да, — простонал Тарас. — Слышу…

— Я вижу… Вижу, как золотая корона на землю падает… Черные орлы ее клюют. Но восстанет из степей рыцарь преогромный. Он корону поднимет и на свою голову возложит. И будет у того рыцаря в гербе щит на щите. А после случится великая битва у Сорокской могилы, у самого Буга. И когда после нее настанет рассвет, тот рыцарь принесет мир Божий на Украину и спасет ее… навеки.

— …честнейшую херувим и славнейшую без сравнения серафим, без истления Бога Слова рождшую, сущую Богородицу Тя величаем, — закончил казачок молитву.

— Тарас, — шептал умирающий Олесь, — я вижу его, Божьего короля, я чую, как ты и Богун рядом с ним по степи едете. На голове у рыцаря корона, а в руке Богуна — булава… И ты с ними. Тарас! Ты все это свершишь!

Тарас перекрестился.

— Ты видел, что нас ждет?.. Потому… и уехал?

— Видел, — всхлипнул бандурист. — Я… не знаю, что это…

— Ты теперь до конца жизни будешь такое видеть. Ты будешь видеть, как товарищи твои на смерть идут, как орда и ляхи режут деток маленьких, как людей в ясырь берут, как молодиц неволят. Отныне ты всегда будешь видеть, кто какой смертью погибнет.

— Олесь, — простонал Тарас. — Олесь, прости… Я не хочу. Не хочу этого видеть. Нет у меня сил!

— Если не хочешь, то должен радеть о мире Божьем, — простонал насаженный на кол казак. — Ибо только тогда познаешь покой. Так говорит Богородица наша, и ты должен ее слушать. Ты молод и слаб. Ляхи и казаки рядом с тобой — волки. Но у тебя есть лира, которую дал тебе мальчик во дворе. Так ты береги ее как зеницу ока. Как саму душу казацкой вольности. А когда попадешь в беду, сыграй на ней врагам своим. Ее звуки успокоят души разъяренные, упырей и сысунов. Иди, Тарас. Иди и играй.

Вересай едва понимал слова Олеся.

— А теперь вернись к Богуну и скажи ему… передай эти слова… — хрипел умирающий. — Что Черная Рада будет…

Тарас слушал, дрожа от страха. Он не мог оторвать взгляда от измученного лица Олеся и двух кровоточащих дыр на том месте, где еще сегодня утром были изумрудные глаза казака — прекрасные, обрамленные темными ресницами. Глаза, которыми он ловил улыбки красивейших молодиц.

А потом он услышал шорох и чуть не умер от ужаса. Рядом, на колу, шевельнулся Сысун и выплюнул разорванный кошель монаха.

— Он брешет… — прохрипел тот. — Не слу-у-ушай его, Тарас. Не будет мира Божьего… на Украине.

— Беги! — простонал Олесь.

— Постой… погоди, я хочу тебе… кое-что сказать перед смертью, Тарас, подойди!

Казак задрожал.

— Вот, видишь, что с нами ляхи сделали, — говорил Сысун. — Иди и отомсти за нас, товарищей своих. Задуши за каждого из нас по ляшской глотке. Что я говорю, по одной — и дюжины не хватит… Слы… шишь… Иди, режь ляхов и пархатых, чтоб ноги их не было на Украине.

— Не слушай его! Тарас, думай о мире!

— Резать ляхов! — рычал Сысун. — Бей их, как волк степной, сердца разрывай. Никому не давай пощады — ни детям, ни женам, ни бабам. А коль сабли не хватит, хватайся за кинжал, за топор, за осник, за косу, и так их убивай, чтобы знали, что умирают…

— Тарас, беги! — простонал Олесь. — Он хочет тебя задержать… Хочет твоей смерти. Поезжай к Богуну… Поезжай, умоляю. Быстрее!

— Тарас, подойди ко мне… Подойди, дитятко, приблизься. Я должен тебе кое-что сказать… Кое-что важное… Слово, которое…

— Беги!!! — застонал Олесь. Его голова безвольно повисла на груди.

Тарас понукнул коня, бессознательно приблизился к Сысуну, и в этот миг увидел нечто, отчего оселедец встал у него дыбом.

В тумане и испарениях вокруг холма с окровавленными кольями проступили темные силуэты всадников. Его окружали угрюмые, молчаливые мужи в рваных колпаках, делиях и выцветших, дырявых жупанах. В изодранных кольчугах и мисюрках, меченых сабельными ударами, в ржавых карвашах, в бехтерцах, бастардах, гермяках и бекешах. Некогда их сбруя, одежды и снаряжение, должно быть, сверкали красками и самоцветами. Ныне же все