По всей левой руке тянутся шрамы, сплетаясь в ствол, а его ветви, голые ветви зимнего дерева, лежат на плече и груди. Иногда по ночам меня переполняет пугающая надежда. Я думаю об Адаме и его сильных руках, которые вели меня через лес. Об Адаме, его огненных волосах и коварной улыбке. Я представляю, как мы с ним стоим на краю леса, на краю какой-то свободы.

А иногда на меня внезапно накатывает беспричинный ужас. В голове раздается вопль. Нога немеет, во рту появляется вкус обожженного металла, а где-то внутри гнездится тайное желание, драгоценное белое пламя в темной пещере, страстное и приносящее боль. Мне хочется повыкалывать глаза всем этим пялящимся мужчинам, особенно ле Поэру. Я хочу больше не состоять в браке, и чтобы мой муж был мертв. Я хочу остаться одна в какой-нибудь дикой глуши.

Священник подходит к прихожанам, все покорно склоняют головы. Он окропляет меня горькой водой и покрывает мой лоб пеплом. Это напутствие: скоро пеплом станешь и ты. Скоро тебе гореть.

Рядом со мной стоит муж, глядит из-под полуопущенных век и говорит: «Алиса». Одно слово, но в его устах оно звучит странно. Ворот туники сжимается вокруг моей шеи. В горле встает огромный ком, как острый кусок льда. Грудь горит, не продохнуть. Мне кажется, что я умираю, но пытаюсь жить. Хочется кричать, но не выходит ни звука.

На ступенях ратуши

– Старый Аутлоу…

– Скукожился весь, посерел.

– Как прошлогодняя морковка.

– На ладан дышит.

– Эта жена его еще…

– Дракон, а не баба.

– Она на меня когда смотрит, я чуть не ссусь.

– Вот как только он умрет…

– …она нового в постель притащит.

– Ле Поэра, ему больше всех надо.

– Странно, что его жена до сих пор жива.

– Как и муж Кителер.

Кровать

Когда плотники доделали мое супружеское ложе, его понесли через весь город, чтобы увидели все жители Килкенни. Каркас украшен резьбой в виде дубовых листьев и цветов, но сделан из тиса, вековечного дерева-отравителя, скрывающегося под маской царя леса.

Это всего лишь кровать, но когда мне было двенадцать лет, отец объяснил мне, что именно в кроватях и делают детей; однако я также знала, что в кроватях же и избавляются от детей, когда мужская сила попросту изгоняет ребенка, еще не укоренившегося толком в материнском чреве. В кроватях, в безопасности, мы придаем форму нашим мечтам. Но кровать также может стать местом, где ребенка заставляют перестать быть ребенком.

Я знаю, что в кровати отца ночи мамы были такими же бессонными, как мои. Бессонными от потребности бежать.

Май, 1301

Этим вечером происходит то, что случается редко. Мы редко отдыхаем вместе. Мы редко поднимаемся рука об руку в нашу спальню. Мы двигаемся с преувеличенной осторожностью. Мы снимаем верхнее шерстяное платье и обувь, забираемся в постель. Ночь бела, кошка шипит, чихает, мяукает. Слышны плеск воды и запах прокисшего мяса.

Мы с мужем не спим, прислушиваясь к малейшим шевелениям друг друга. Мы слышим вопль тишины. Лежим бок о бок. Настал ведьмин час. Дом наполняется шорохами. Слуги и постояльцы просыпаются и копошатся под одеялами, пытаясь нащупать хоть чье-нибудь теплое тело.

Я раскачиваюсь туда-сюда, паникую, но прислушиваюсь к каждому его вздоху, к нему, лежащему рядом, – спит он или нет, дышит тихо, неровно, может быть, ему что-то снится. Я не могу дышать, но теперь, наконец-то, я не одинока в этом, потому что он тоже не может дышать. Я прижимаю подушку к его лицу. Как все любовники в соседних комнатах, мы хватаемся друг за друга, наши тела бьются, отчаянно цепляясь за жизнь. Пальцам больно от напряжения. Я отпускаю подушку. Его тело лежит подо мной неподвижно, мягкое и теплое. И вот я снова дышу свободно. Я легка, как бегущая по лугу девчушка.

Кладбищенские шепоты

– Она смеялась. И с утра тоже.

– Вся в отца.

– Когда его нашли слуги, у него кошка на груди лежала.

– И мурлыкала.

– Звери. Вся их семейка. Я давно говорила.

– Без гроша остался.

– В могилу все без гроша сходят.

Май, 1301

Мой муж мертв, а меня одолевает мощное чувство предательства.

Руки безвольно висят. Оказывается, в каждом пальце дремлет такая сила, которая может заставить замолчать взрослого мужчину. Я смотрю на них, тонкие, в чернильных пятнах, понимаю, что это мои пальцы, но все равно удивляюсь. Я должна ощущать груз вины. Я должна чувствовать слезы ангелов, падающие на мое лицо, но я не чувствую ничего, кроме облегчения.

Рядом Уилл, его рука тяжело покоится на моем плече, а подбородок упирается мне в макушку. Мы стоим спиной к саду, но запахи долетают до нас. Первые розы распускаются на ветру. Травы прорываются сквозь тропинки. Сад, оскорбительно живой, стоит напоминанием: он мертв. Мы смотрим на постоялый двор, над трубами которого вьется дым. Пару секунд мы отдаем ему честь, только мы.

– Я бы поступил так же, – произносит Уилл.

– Роджеру не говори.

Его смех звучит холодно и резко. Он тоже видел, как его дядя плакал на похоронах на глазах у всего Килкенни. Роджер не мог бы даже вообразить мой поступок. Никакие сплетники его не убедили бы. Он поверил бы только нашему личному признанию.

Я обнимаю Уилла, стискиваю. Теперь он мужчина, но все равно он мой. Он всегда целиком и полностью был моим. Я глубоко вдыхаю и смеюсь.

Июнь, 1301

Я одна. Уилл покинул меня. Переехал в старый дом своего отца. Все эти годы я только и мечтала, чтобы он вырос целым и невредимым, а теперь он вырвался на свободу, и больше всего на свете я хочу вернуть его, превратить обратно в маленького мальчика, но мы оба уже повзрослели. Он вступил в свою собственную жизнь.

Стою в коридоре постоялого двора и понимаю, что все здесь меня переживет – эта лестница, каждый табурет и ночной горшок, даже этот пыльный воздух; но там, за дверью столовой, маняще и тепло сияет свет. Я буду наполнять это место жизнью до самого конца.

Шумный прием в самом разгаре; я наблюдаю за женой Адама ле Бланда. Она бледна и простовата, но миловидна. У нее розовый лоб, на котором по последней моде высоко выщипаны волосы. Лицо утопает в тщательно накрахмаленном чепце. Никогда бы не подумала, что такая миниатюрная и хрупкая женщина может родить такое количество детей – и уже снова округлиться в ожидании следующего.