– До свидания, Пауэрс. – Уилл как всегда бесхитростно улыбается самому влиятельному человеку в Англии. Из холла доносится голос слуги – тот желает Пауэрсу добраться до замка в целости и сохранности. Входная дверь закрывается.

Муж забирает Розу из рук Уилла.

– Как ты мог, – говорю я.

Он устало смотрит куда-то мимо меня. Я касаюсь влажной щеки дочери, но муж отходит и уносит ее, а она прижимается к его шее.

Он взбирается по лестнице, и ее крошечная белобрысая головка выглядывает из-за его плеча.

– Скоро опять придет зима, – напоминаю я.

Он останавливается.

– И?

И – я не говорю ни слова. Я не говорю, что по ночам стою у ее постели с перышком в руке и слежу за ее тяжелым прерывистым дыханием. Я не говорю, как каждое лето ее жизни я боюсь, что грядущая зима унесет ее. Я ничего не говорю, но чувствую, как сын берет и стискивает мою руку, так что опускаюсь подле него и прижимаю к себе его теплое тело.

– И скоро придет зима, – сообщаю я в спину удаляющемуся мужу.

Он замирает, но всего на мгновение, а потом поднимается на последние пару ступеней и вместе с ней исчезает из виду.

✣ ✣ ✣

Перешагиваю через слугу, спящего у дверей спальни моей дочери. Его рука сжимает нож, выкованный для ее защиты.

У нее в комнате холодно, но лежащая в постели девочка даже слишком тепла: ее согревает спящая рядом служанка. Во сне все покидают ее, но я не стану.

Прежде эта комната была моей. Теперь она принадлежит ей. Здесь всегда было безопасно. Потому я и выбрала эту спальню. Моя девочка такая маленькая. Из-под одеяла торчит острый локоток. Я опускаюсь на колени возле кровати, ставлю лампу на пол. Медленно кладу руку на ее худенькую грудь; кожа влажная и липкая, но я нащупываю прерывистое дыхание. Она что-то бормочет на своем языке. Я никогда не разговаривала с ней – во всяком случае, как Уилл и мой муж, которые рассказывают ей о жизни, а она слушает, и ее глазки горят обожанием. Я не такая, как они. Я никогда не могла долго смотреть ей в глаза и делиться собой. Я никогда не умела выносить боль утраты.

Я просовываю одну руку под ее шею, вторую – под ноги, и подтягиваю ее к себе. Нежно прижимаюсь к ней. Она стонет, и я ощущаю, как этот стон застревает осколком льда в моем собственном горле. Я накрываю рукой пламя в лампе. Мне нужно встряхнуться. Я вообще не могу здесь находиться. Руку пронзает боль. Она громко скулит. Но нет. Это не она. Это я.

Январь, 1294

Этой ночью моя дочь умирает.

Здания, дорога, небо – все черным-черно. Очертания знакомых мест в темноте кажутся чужими. Я надела красный плащ – пламя среди ночного холода. Тьма быстро сгущается, пока я иду к дому. На улицах горят костры – цветущие розы на белом снегу. Заледеневшие перчатки намертво прилипли к ручке фонаря. Я останавливаюсь у городских ворот, искушая ночных дозорных пригрозить мне поркой за нарушение комендантского часа, но они даже не поворачиваются ко мне. Фонарь погас.

✣ ✣ ✣

В столовой и кухне пусто и темно, гуляет эхо, все слуги спят или где-то прячутся. Я выхожу в мамин сад и шагаю по тропинке к ее дереву. У кромки воды роняю мертвый фонарь. Я ни разу не спрашивала маму, теряла ли она детей до моего рождения. Возможно, у них были имена. Возможно, она пела им песни, пока они еще находились в утробе. Я ни разу не спрашивала, как ей потом удавалось жить дальше, двигаться, вообще существовать. С постоялого двора раздаются крики женщин. Мой вопль звучит как крик связанного зверя. В воздухе над рекой что-то движется, в темноте мелькают белые перья. Я тяну руку к воде. Я ищу ее. Мою дочь. Путь будет Ад или Рай, или то, что между ними, – все едино. Все – смерть.

На черном фоне плывут белые перышки.

✣ ✣ ✣

Не могу зайти в ее комнату. Я жду привычного движения постоялого двора, но, когда оно начинается, я не могу выносить ни звона оловянных тарелок, ни шепота, ни тихого шороха ботинок по устланному камышом полу. Однако колючая тишина еще хуже. Я должна остаться. Стою в саду под навесом, льет ливень. Передо мной в грязных лужах отражается черно-белое небо.

Дверь в сад распахивается, но я не смотрю, кто там ее открыл. Я и так знаю, что это он. Никто другой не осмелился бы подойти ко мне в такой день.

– Я не могу ее похоронить, – говорю я. – У нее слабая грудь. Под землей она не сможет даже вздохнуть. Давай оставим ее у реки, а если так необходимо ее закопать, то хотя бы здесь, в саду. Так она будет не одна.

Я смотрю на него и вижу лишь одну серую слезу на его нижних ресницах. Трогаю свои щеки, но они сухи.

– Ересь, – отвечает он.

Он считает, что я сошла с ума, но если потерять ребенка – безумие, то он тоже сумасшедший.

Письмо Госпоже

Моя дорогая Госпожа!

Не хочу быть невежливым и отнимать у вас время на чтение, но мне очень важно выразить вам свои соболезнования. Мы мало общались, о чем я сожалею. Я хотел сказать, что в детстве сам потерял сестру. Ей было почти три года. Нет ничего хуже, чем когда ребенок покидает тебя слишком рано. А такое – всегда слишком рано.

Скажу вам, что не представляю, насколько вы страдаете. Я не могу этого даже вообразить, но надеюсь, что вы не одна. Надеюсь, кто-то утирает ваши слезы. Надеюсь, вы верите, что она теперь в лучшем мире. Надеюсь, ваша боль однажды утихнет.

Я знаю, что вы – очень чувствительная женщина. Думаю, это делает вашу боль едва ли переносимой. Прошу вас, держитесь. Говорят, что проходящие дни и годы смягчают агонию утраты. Я не уверен, что это правда, но со временем, как мне кажется, мы привыкаем к боли.

Передайте, пожалуйста, вашему мужу и сыну, что я скорблю вместе с ними. По ребенку. Сестре. Хуже ничего быть не может. Вы все в моих мыслях.

Ричард де Валль

Июнь, 1294

По ночам мне чаще всего снится, что сад зарастает розами. Они окружают постоялый двор и