– Я знаю. Знаю.

Где-то рядом пахнет горелой соломой. В воздухе тают крики. Нет ничего необычного в том, что чье-то дело или дом исчезают в огне. Нет ничего необычного в том, что люди умирают, но все же.

– Домой? – спрашивает он.

– Домой, – говорю я.

Я хватаю его за руку, и мы бежим.

✣ ✣ ✣

Я бегу к рябине, дочь прижимается к моему плечу, а Уилл мчится впереди, подзывая слуг, которые носятся с ведрами к реке и обратно. В воздухе стоит дым. Горит мясная лавка. Вокруг витает запах топленого жира. Я кричу слугам, чтобы они пока не обращали внимания на постоялый двор, а бежали к мясной лавке и заливали огонь. Гораздо разумнее остановить пожар там, где уже горит, чем ждать, пока он доберется до нас.

Уилл спрыгивает на тропу, словно хочет пойти с ними, но я, свистнув, одергиваю его. Его плечи опускаются, но он возвращается ко мне.

Я стелю под рябиной накидку и кладу Розу.

– Здесь ты будешь в безопасности, – шепчу я. – Рябина защищает от огня.

Она смотрит на ветви. Я устраиваюсь рядом и кладу ее голову себе на плечо. Над нами тяжелыми красными гроздьями висят ягоды. Покачиваются темные листья. Я тихонько напеваю старую мелодию, извлеченную из глубин памяти, где она хранилась все это время – колыбельную моей матери или, возможно, Альмы. От музыки Роза расцветает. Каждую неделю я приглашаю флейтиста, чтобы он играл для нее, и она покачивается под его мелодии, приоткрыв рот, улыбаясь, все еще беззубая, до сих пор. Я никогда не испытывала такого страха, как при виде танцующей дочери. Сейчас я не смотрю на нее, но чувствую, как ее голова легонько качается, немного не в такт моему голосу.

– Мама. – Уилл стоит над нами, его глаза горят тем волнением, которое иногда накатывает на детей. – Ты когда-нибудь убивала?

– Иди сюда, – говорю я, протягивая ему свободную руку. – Ложись.

Он бросается на землю рядом со мной. От его тела исходит тепло, а от ее – холод. Я крепче прижимаюсь к ней. Я пытаюсь удержаться. Я пытаюсь сохранить их обоих. Я посылаю безмолвную молитву своей матери и ее дереву. Пожалуйста, продолжай вдыхать жизнь в уста моих детей. Пожалуйста.

Ноябрь, 1293

Я чувствовала этого ангела – его поступь за спиной, его крылья, вздыбившиеся в осуждение за то, что я с ней сделала, и за то, как я хотела изгнать ее из своего тела, как боялась ее с самого рождения, – но теперь я спокойна. Ангел смерти отступил, – возможно, просто остановился помучить день-два какую-нибудь другую мать, – и я принимаю в конторе Джеймса Пауэрса. Он дергает за финансовые ниточки и выпрашивает ссуды по всей Европе для разорившейся короны. Прошли годы с тех пор, как мы танцевали в Праздник мая в моей столовой, а потом я родила Уилла и потеряла шанс заключить с ним сделку, но теперь у меня снова появилась такая возможность, и я ее не упущу. Сегодня канун Дня всех святых, мы держимся подальше от церковников, жадно собирающих грехи живых, которые оплакивают своих мертвых. Я не хочу говорить с мертвецами. Я здесь ради тех, кто жив. Я здесь ради Уилла и Розы. Я должна быть уверена, что, если однажды исчезну из их мира, мой сын будет в состоянии защитить сестру. А свободу в этом городе можно купить. Эдуард, нищий король, никогда не вернет мне долг. Никто из его кредиторов никогда не получит ни монеты, но если я дам ему то, чего он хочет, если сделаю ставку на английские торговые пути и шерсть, если я налажу контакт со всеми этими придворными мужчинами и женщинами, то получу – пусть и не напрямую – огромную прибыль.

Наливаю Пауэрсу еще кубок своего лучшего французского вина, и он откидывается в кресле, с удовольствием оглядывая комнату, любуется гобеленами, оставшимися от отца, на которых лес и дикие звери, цветы и острые копья. Он улыбается, зевает, допивает вино двумя аккуратными глотками и ставит кубок на стол. Он крайне несимпатичен, но одет в тончайшую шерсть ярких оттенков. У него совершенно выдающийся нос – такой крупный, что даже со своего места за столом я вижу тень, закрывающую половину его лица. Я отставляю кубок. Нет смысла делать вид, что я пью, потому что он на меня больше не смотрит. Его взгляд рассредоточен, сам он расслаблен, а его разум готов повернуть в любую указанную мной сторону.

Я как раз собираюсь заговорить, но в контору врывается сквозняк. Входит мой муж – с пустыми руками, без перчаток, без колец, без кошеля. Он направляется к гостю – я вижу, как в супруге роятся слова, но он не произносит их. Он копит их в себе – а значит, они ядовиты. Они сорвут мне сделку еще до ее начала.

– Муж мой, – говорю я. – Вы с Пауэрсом знакомы.

Пауэрс выпрямляется, упирается ступнями в пол, собираясь встать.

– Не вставайте, – говорю я. – Мой супруг не хотел нас прерывать.

– Ваша жена весьма убедительно раздает указания, – откликается Пауэрс, не двигаясь с места. – Боюсь, я не смею ее ослушаться.

У мужа вокруг губ проступают глубокие складки. Он почти со злобой таращится на моего гостя, хотя ко мне он никогда не проявлял интереса. Что-то другое изменило его обычную непоколебимость, превратив ее в некое подобие печати разочарования на его сжатых губах.

Я обхожу стол и беру его за руку.

– Если это так важно, – говорю я, – мы можем выйти и поговорить.

– Нет. – Он убирает мою руку. – Не хотел вас обидеть. – Это уже Пауэрсу.

– Что ж, жаль, – улыбается Пауэрс.

– Моя жена не желает принимать разумные доводы – по крайней мере, от меня. Я поручаю вам убедить ее, что давать ссуду вашему другу было бы чудовищной ошибкой.

Пауэрс смотрит на свои аккуратно сложенные на коленях руки. Большим и указательным пальцами правой он крутит кольцо на левой. Такой степенный. Идеальное воплощение королевского доверия.

– Я оставлю вас, чтобы вы все обсудили вдвоем, – отвечает Пауэрс. – Я не рискну встать между леди и ее супругом.

Он поднимается, слегка кланяется Уильяму, сверкнув зубастой полуулыбкой.

– Госпожа Аутлоу, – говорит он. – Я еще загляну к вам перед отъездом из Килкенни.

В дверях стоит Уилл, прижимая к себе сестру.

– Ваши? – Пауэрс поворачивается ко мне, его губы кривятся, я наконец вижу, что он слегка раздосадован. Слишком явно моя семья сюда вторглась. Фантазия о соблазнительной банкирше разбивается вдребезги.

Я киваю,