так что отправим свидетелей сразу к шерифу. Они подтвердят, что видели, как Адам допоздна пил в трактире на своем постоялом дворе, а за меня поручится моя прислуга. Шерифа купить легко, но от моего имени – нельзя. Ты должен с ним поговорить. Будь откровенен, потому что он это любит, но и скрытен, на всякий случай.

– Алиса?

– Я только предполагаю, что это кто-то из его дочерей, а если я права, то дело сразу закроют, потому что они свидетельствовать не могут. Все они находились в Каллане, когда Уильям умер.

– Алиса!

– Что?

– Я все правильно понимаю?

Я останавливаюсь.

– Ты о чем?

Пару секунд он молчит, рассматривая кусок сокрушенного Адамом пирога. Наконец он поднимает на меня взгляд.

– Это ты отправила донос шерифу?

Я сажусь.

– Что меня выдало?

Роджер смеется, но смех холодный и печальный.

– Ты просто хочешь, чтобы Адам вычеркнул дочерей из завещания.

Теперь смеюсь я, но получается слишком громко.

– Ты меня раскрыл.

– А ты не умеешь хранить от меня секреты, – говорит он.

Мы молчим, предаваясь сумрачным воспоминаниям. Я выныриваю из них, только когда Роджер хватает меня за руку.

– Считай, что все обвинения сняты, а его богатство принадлежит Уиллу.

Я сжимаю его пальцы.

– Ты настоящий друг.

– А то я сам не знаю. Однажды ты меня погубишь.

✣ ✣ ✣

Верхушки деревьев дрожат, на траву падает белый луч света. За моей спиной, в лесной чаще, не слышно ни звука – кроме зова кукушки. Она – вестник любви и лета. Она – птица лжи и прелюбодеяния. Она обманом заставляет других растить ее детей. Она проворна и умна. Она велит мне возвращаться домой и пробуждаться.

Я просыпаюсь с осознанием, что мне удалось спасти свою жизнь. Ловушка, которую я подстроила самой себе, оказалась несколько сложнее, чем я предполагала, но Роджер, как я и уповала, справился. Мне просто нужно было, чтобы он переговорил с шерифом. Дело закрыли, затрат я особых не понесла, а сплетники вскоре занялись другими скандалами. Теперь Адам боится своих дочерей и запретил им навещать нас – младшей, которую даже я не могла бы обвинить в доносе, тоже – но я точно знаю, что он пока не вызывал писаря, чтобы изменить завещание. Он стал много пить, а временами, по вечерам, после избытка вина и баек, в его глазах стоят злые слезы. Он огорчен поведением своих девочек, но, боюсь, еще сильнее огорчен моим.

– Адам?

Он дремлет рядом, его ресницы сладко трепещут.

– Адам.

– М-м-м?

– Нельзя оставлять им наследство.

– Алиса, – стонет он. – Рано об этом.

– Мы выпутались, но в следующий раз все может обернуться против нас. Все твое имущество, твои деньги должны остаться Уиллу… и мне.

– Как скажешь.

Я забираюсь рукой под его тунику – он еще мягкий, но отвечает на мое касание. Он рычит. Я смеюсь и взбираюсь на него.

Места, где я предавалась блуду с мужем:

✣ Перед рассветом, прямо на полу моей конторы, с открытой дверью.

✣ При свете дня, у стены сада, наполовину в тени яблони: быстро, но сладко.

✣ На заднем сиденье повозки под открытым небом по пути в Каллан. Мы тогда заплатили вознице за молчание, но он все равно разболтал в таверне, а спустя неделю об этом трепался весь Килкенни.

✣ Во дворе собора Святой Марии, вскоре после наступления комендантского часа, где нас мог застукать ночной дозорный: страшный грех, но тем волнительнее.

✣ Дважды в комнате для гостей, вместе с гостями: дивная пара, особенно дама; молодой монах был очень уж энергичен и для нас определенно слишком молод.

✣ Во всех вышеупомянутых местах мы принимаем такие позы, которые священники считают наиболее греховными: я, женщина, сверху, или же совсем нечестиво, как животные – когда он входит в меня сзади.

Май, 1303

Я – переполненное пристанище чувств, но в моих страстях нет ничего нового. В один момент я сама радость, в следующий – отчаяние, а к вечеру впадаю в вялое безразличие. Я никогда не стою на месте, меня никогда не занимает только одно переживание – обычно они или накатывают все сразу, или их вообще нет. Все из-за Адама. Ночью мы встречаемся в темноте, тянем друг к другу руки. У меня всегда была упругая кожа, синяки на ней не появлялись, но сейчас, когда моюсь, я замечаю на себе свежие позеленевшие следы пальцев или старые серые отметины. Мы пятнаем мою кожу своей яростной страстью, но мне в целом плевать, несмотря на боль.

При свете дня, когда мы живем не телом, а разумом, мы собираем монеты, ох как мы хорошо их собираем; мы – два дракона, готовые изрыгать огонь на любого, кто попытается отнять их у нас. Иногда я замечаю, как он смотрит на меня голодным волчьим взглядом, и знаю, что такой же взгляд читается на моем лице, как в зеркале.

Мы сидим в конторе – я за столом, считаю утреннюю выручку, он откинулся на скамье, потягивает пиво.

– Давай пообещаем, – вдруг говорит он, – что умрем только в глубокой старости, одновременно, в одной постели.

– Я вообще не собираюсь умирать, – отвечаю я. – Но буду держать тебя за руку, когда ты вознамеришься.

Он вскакивает, проливая пиво на камышовый настил. Залпом допивает, швыряет кружку, она падает на подушку. Он порывисто обходит стол и хватает меня за руки, заставляя встать, и притягивает меня к себе, прижимает. Его язык скользит к моему уху. Меня пробирает дрожь. Дверь закрыта, но не заперта. В любой момент может зайти посетитель или слуга, и это только распаляет меня. Он прижимает ладонь к мягкой плоти между моих ног, и я радуюсь, что на мне только тонкая шелковая туника. Он гладит меня – быстро, даже слишком быстро – и я трепещу, я задыхаюсь. Потом он толкает меня, и я встаю на колени под столом. Я задираю его тунику, развязываю бриджи – он уже тверд. Я дразню его касаниями языка, но он бранится, и я приступаю к делу. Совсем скоро я сплевываю его семя на пол – слуга потом уберет. Он стал мягким и податливым там, где только что был твердым и жестким. Но я хочу продолжения. Кожу покалывает, это ощущение пробирается внутрь моего тела, выедает дыры в костях. Вжимаюсь губами в его рот, он тихо стонет. Я приподнимаю подол своей туники, чтобы он видел меня всю, и он смеется, глядя, как я себя трогаю. У меня гудит