тем, что он женился на мне, владелице постоялого двора и ростовщице. Он звал меня с собой, но я отказалась. Хватит с меня падчериц и пасынков. Вместо этого я предложила Ричарду встретиться здесь, когда он вернется.

Он входит, моргая от солнечного света, льющегося через отсутствующую крышу.

– Алиса. – Он оглядывается, словно ищет какое-то другое слово. Он оскорблен тем, что я сижу на Господнем столе. Он настолько милый, что мог бы вывести из себя даже самого безмятежного святого, и все же он мне небезразличен.

Спрыгиваю, подхожу к нему и прижимаюсь лицом к его груди.

– Я соскучилась, – говорю я и обнимаю его.

– Зачем мы здесь? – спрашивает он.

Я целую его, он наклоняется ко мне, укутывая своей накидкой.

– Я подумала – мы могли бы заняться здесь любовью, – отвечаю я.

– Не в Божьем же доме, – говорит он. – Пусть даже Он его и покинул.

Я отстраняюсь, но его накидка все еще укрывает меня.

– За нами постоянно кто-то наблюдает, да? – спрашиваю я.

– Особенно за тобой. – Он гладит меня по щеке.

Он говорит о вечно преследующем меня призраке, ле Поэре, чья жена наконец умерла в этом году. Не в родах, а как было написано на роду. Ее убила старость. Какой благословенный способ покинуть этот мир, какой предсказуемый поворот на пути, который мы все ищем, – но ее уход придал взгляду ле Поэра свежую остроту; уверена, ночи он проводит в борделях, насыщаясь плотью так жадно, как никто бы не осмелился. Возможно, вдовство его более чем устраивает. Возможно, я просто выдумываю себе его одержимость. Я пытаюсь себя переубедить, а потом вдруг вижу его в толпе своих гостей и замечаю, как он замирает с полуоткрытым ртом, уставившись на меня с таким знакомым волчьим голодом. Ничего я не выдумываю. Однако, он сознает мою власть, потому что редко перебрасывается со мной более чем парой приветственных слов. Я чувствую, что он просто выжидает момент слабости, когда я сама приглашу его в постель. И я боюсь этого дня, потому что предвижу его.

– Можем уйти отсюда, – говорит Ричард.

Я вижу, как мы бродим по лондонским рынкам, рука в руке. Я вижу, как мы сидим у реки во Фландрии, на родине моего отца, а вдали поскрипывает темный лес. Все правда. Я никогда не видала ни чаек на голубой глади океана, ни лесов Европы, они живут только в моем воображении. Слабые отблески гаснущего огня на стене. Я вижу, как мы возвращаемся в город. Я слышу, как он кашляет по ночам. Я ощущаю, как силы оставляют его тело, когда он прижимается ко мне. Я чувствую плесневый предсмертный запах его кожи и вижу, как его хоронят в незнакомой мне земле. Я вижу, как стою одна на неизвестном кладбище, и меня некому обнять.

– Мое дело, – говорю я, – без меня рухнет.

– Может быть, самое время передать его Уиллу?

Я с усилием сглатываю, в горле жжет.

Ричард сблизил нас с Уиллом. Он видел это расстояние между матерью и сыном, и начал тихонько подталкивать нас к примирению. Сперва он приводил Уилла только по большим праздникам, на фестивали и приемы, а потом – на более скромные посиделки, куда приходили только Роджер, его жена, сам Ричард и я. Это были очень непринужденные вечера – мы все сбрасывали обувь, устраивались поближе к очагу, ели простую еду и вели простые разговоры. Мне даже начала нравиться жена Роджера, Джоан, но что еще лучше – мы с Уиллом снова стали обмениваться шутками. Однако на месте глубокой раны всегда остается шрам. Иногда я выбираю держаться в стороне от него и разговаривать только с другими гостями. Иной раз при встрече он демонстративно не спрашивает у меня совета по новой сделке, которую готовится совершить. Мы никогда больше не станем теми, кем были в его детстве. Долгими ночами, бывает, я думаю обо всем, что уже утратила, и цепляюсь за Ричарда.

– Жизнь коротка, – говорит он. – Оставь Уиллу все, что сумела построить, и давай уедем. Мои дети тоже под присмотром. У нас есть такая возможность.

Я отступаю, ткань его накидки соскальзывает с моих плеч.

– Я всю жизнь работала, чтобы создать то, что сейчас имею. – Я стою и ковыряю мох на алтаре. – Уедем – и останемся одни. Без никого.

– Да, – улыбается он. Ему только этого и хочется.

– Совсем одни, – повторяю я. – А потом – я, совсем одна.

Ричард молча смотрит на меня. Я должна снова взять его за руку и спрятаться под покровом его накидки.

– За что ты меня любишь? – спрашиваю я.

– За то, что ты можешь говорить обо всем на свете. Что разбираешься практически во всем лучше, чем кто-либо из окружающих. За то, что у тебя появляются ямочки на щеках, когда ты сердишься.

– Ты же меня совсем не знаешь, – говорю я.

– Что нужно – знаю.

И мы все-таки занимаемся любовью, но не в церкви, а снаружи, в высокой траве, и на нас смотрят только сидящие в ветвях дуба птицы.

После я прижимаюсь к его груди и говорю:

– Не могу я уехать. Не сейчас.

Он целует меня в макушку.

– Знаю. Я подожду.

Любимый мой. Думает, все такие же хорошие, как он.

Мышонок

Со мной в спальне соседствует черный мышонок. Такой маленький, так жаждет тепла. Я жалею его, усаживаю к себе в ладошку и ношу с собой. По вечерам, в столовой, я рассказываю гостям чудесные истории о прошлых встречах с людьми, ныне знаменитыми и мертвыми, а мышонок глядит на меня, сверкая глазенками в отблесках огня. Ох уж эти глазки. Они видят даже во тьме. Ночью ко мне склоняются с гобеленов мертвые и немые лики святых, слушая мои стоны, пока милый муж нежно прикасается ко мне – я научилась любить эти касания. К утру мышонок засыпает, свернувшись клубочком у меня на коленях, мы – сама сладость, но когда из-под платка на моей голове выбивается прядь волос, они оба смотрят на меня – мышонок и муж, – и я уверена, что они видят меня такой, какая я на самом деле.

Сентябрь, 1315

Поверхность реки становится льдом. Течение замедляется. Воспоминания о солнце сочатся из моей плоти, а ночи все удлиняются. Я погружаю руки в сундук с монетами, жадно пью их яркий блеск, но на ощупь они холодные и скользкие.

Я судорожно цепляюсь за Уилла, пытаюсь вернуть ту легкость, которая связывала нас раньше, но чувствую, что ему все время хочется стряхнуть меня. Он слишком