покинула свою закопченную контору. Весь день я скакала верхом, а за мной бешено неслись на лошадях двое вооруженных слуг. Теперь от меня несет навозом и конским потом. Я тянусь к сумке на поясе, достаю флакончик с духами, капаю пару капель на лоб и втираю в зубы. По языку растекается пыльно-фруктовый привкус. Я пришла за Адамом. Моя в нем потребность на вкус как порок и отчаяние. В страхе я прохожу через незапертую дверь, поднимаюсь по лестнице и вступаю в лучшую из комнат. В страхе я обнаруживаю его сидящим на краю кровати, он как раз надевает шерстяную тунику. Он смотрит на меня в изумлении, открыв рот. Сперва он не двигается, а через миг буквально подскакивает, раскинув руки, а потом обнимает, окружив запахом пота и сандалового дерева.

– Ты вдовец, – говорю я.

– Да ты что? – Его волосы всклокочены, как собачья шерсть. Он смеется, прижимаясь носом к моему лбу.

– Я к тебе весь день ехала, – сообщаю я.

Одеяло на его кровати шевелится, словно одержимое привидением, оттуда выглядывает белобрысая женская голова. Девица трет глаза.

– Служанка, значит, – говорю я.

Он кивает, ухмыляется:

– Кителер, ты вытащила мужчину из постели.

– Жду тебя внизу.

✣ ✣ ✣

Стены зала увешаны гобеленами. Самый большой, вышитый на льняном полотне, изображает цветущий летний сад. Видимо, это ее работа. Даметты. Бледные нити скоро выгорят до белизны, и цветы на расстоянии станут почти неотличимы один от другого. Я выхожу во двор, велю слуге принести мне вина. Возвратившись, греюсь у большого камина в центре зала. На всех скамьях лежат цветные подушки. Должно быть, он сам их выбирал, потому что его покойная жена вряд ли обладала тонким вкусом.

В комнату входит девушка лет пятнадцати, ее руки сурово скрещены на груди, а бледные губы сжаты в тонкую линию. Как будто вместо рта – шрам. Ее лоб, как и у матери, высокий и розовый после выщипывания волос. По заветам моды, бровей у нее тоже нет. Я пока не озаботилась подобными ухищрениями. Брови у меня и так всю жизнь бледные, и за свои сорок лет я уже насмотрелась на разные модные веяния, чтобы понять, что переделка внешности того не стоит – через несколько лет волосы, возможно, придется отращивать заново, но они могут попросту перестать расти.

– Сожалею о кончине вашей матери, – говорю я.

– Правда? – Кожа вокруг ее глаз опухла и посерела.

– Нет, – отвечаю я. – Вероятно, особого сожаления я не испытываю. Видите ли, мы с ней не были знакомы, но я думаю, что для вас и ваших сестер это тяжелая утрата. Вот об этом я действительно сожалею.

– Это утрата и для отца!

– Несомненно.

– Она была такой, какой и должна быть жена и мать.

– Это какой же?

– Бескорыстной и богобоязненной, – говорит она с чрезмерным для ее возраста напором взрослого человека, причем мужчины. Мне даже нравится эта ее уверенность.

– Вы такая же, полагаю, – отвечаю я.

Она качает головой:

– Нет. Нет, я не такая. Вечно злюсь на мужа. Я не такая, какой бы следовало быть.

– По крайней мере, вы честны, – говорю я. – Однако, если вы всегда будете настолько открыты, люди могут воспользоваться этим. Скажите, все ваши сестры уже замужем?

Она хмурится, взгляд блуждает по моему лицу, прикидывая, насколько я опасна. Я представляю угрозу для всех молодых женщин – как богатая вдова. Я лучше любой девушки.

– Младшая – нет, – отвечает она. – Ей всего двенадцать.

Рядом с ней вдруг появляется Адам, похлопывает ее по руке, но она отталкивает его.

– Ты уже знакома с Алисой Кителер, – говорит он.

– Не говори глупостей, папа, – отвечает она. – Ее фамилия – Аутлоу.

Она выходит из комнаты, но мне кажется, что не дальше коридора.

– Итак? – Он с улыбкой склоняет голову набок.

– Может, поженимся? – спрашиваю я.

Он хохочет:

– Господь всемогущий, ты прекрасна.

Я подхожу к самому большому гобелену, подцепляю нитку, торчащую из вышитого синего василька, символа красоты, эмблемы печали. Я тяну за эту нить, пока на ткани не остаются лишь дырочки от иглы, и комкаю ее в кулаке. Оборачиваюсь – и вижу, что он стоит на коленях.

– Не смей говорить со мной словами других мужчин, – велю я.

– А они ведь так и поступают, да? – отзывается он. – Умоляют, унижаются, выпрашивают и плачут. – Он встает на ноги. – Я же буду требовать. Ты станешь моей женой.

– Я все это уже проходила, – говорю я. – Тебе придется постараться.

Он раскатисто смеется, снова падает на колени и медленно заваливается навзничь прямо на пол. Он смотрит на меня, голубые глаза блестят, а я запираю дверь.

Я встаю над ним, сбрасываю туфлю и ставлю ногу ему на грудь. Он медленно касается голой кожи, и тут в дверь кто-то скребется. Он вскакивает и распахивает ее.

– Что? – рычит он.

Но за дверью никого. Просто служанка принесла вино; он выхватывает его и захлопывает дверь у нее перед носом. Потом, сияя, поворачивается ко мне.

– Должен признаться, этим утром я основательно утомился, – сообщает он. – Я могу доставить удовольствие тебе, но себе пока нет.

Я закладываю руки за спину, выпячиваю грудь.

– У нас на это есть вся жизнь.

Он подскакивает, хватает меня за предплечья.

– Моя ослепительная женщина.

Мое сердце колотится о ребра. Он поднимает мои руки к своей шее. Должно быть, чувствует, как я дрожу. Теперь я в его власти, но все равно говорю:

– Ты будешь делать то, что я скажу.

– С удовольствием.

Ле Бланд

Июль, 1301

Близится закат. Овцы пьют из ручья, ветер треплет цветы дикой розы, а впереди виден лес, пышный и зеленый; он зовет меня. Я велю слугам отвести повозку и разгрузить ее на постоялом дворе. Разворачиваю лошадь к деревьям, и мой новый муж, как ни странно, послушно следует за мной. Стражники скоро закроют ворота Килкенни, мы останемся снаружи, но меня не беспокоит, что придется провести ночь под открытым небом. Мы согреем друг друга.

Я соскальзываю с лошади, привязываю поводья к ветке и бегу в лес, не оглядываясь. Перепрыгиваю через папоротники и корни, петляю между кустов и камней. Я слышу, как он топает позади, оборачиваюсь и бросаюсь в его объятия. Поймала. Наконец-то. Мы падаем на покрытую мхом землю. На моем языке – его соленый пот, в моих ноздрях – густой дух лесной почвы. Он стремительно входит в меня, я почти сразу же сотрясаю воздух криком, заставляя птиц срываться с ветвей. Он рычит, перекатывается со мной на спину, закрывает глаза. Как я легко расправилась с ним.

Смотрю