меня прямо, открыто, так, как это ранит меня больше всего.

— Пейдж.

Его голос был мягким, почти умоляющим.

— Закрой двери. Изнутри.

— Хорошо, — прошептала я.

* * *

Дверь закрылась. Его шаги по доскам крыльца. Последовавшая за этим тишина была не из приятных. Она была… голодной. Я завернулась в одеяло, вышла в коридор и остановилась перед консолью. Ящик все еще был приоткрыт. Я закрыла его. Положила руку на дерево.

— Я не знаю, что я с тобой делаю, — сказала я дому. — Что я делаю с собой.

Шепот в стенах ответил, едва слышный. Не угроза, скорее гул, который ощущаешь раньше, чем понимаешь.

Я задула свечи. Одну за другой. Дым рисовал тонкие линии в воздухе, словно кто-то начинал эскиз карандашом. В гостиной пахло кожей, дождем, вкусной едой — нами. Я легла, натянула одеяло до подбородка и посмотрела на потолок.

Где-то в лесу звала сова. Где-то внутри меня заговорил голос, который строит планы, и спрашивал: Продать? Остаться?

Я отогнала его. Завтра я, возможно, узнаю. Или позвоню мистеру Кроуфорду. Или снова открою ящик.

Сегодня — я слышала, как дышит Эмброуз. И попыталась делать то же самое.

13 Призрачное напряжение

Последующие дни казались наполовину вырванными страницами: содержание еще можно было угадать, но самая важная часть отсутствовала. Сойер так и не появился. Он... присутствовал заочно. По утрам я находила свежие бревна, которые никто, кроме широкоплечего мужчины, не смог бы сюда притащить. Однажды у двери на крыльцо стоял термос с надписью «Горячо. Будь осторожна». Внутри был лучший тыквенный суп, который я когда-либо ела. На северном фронтоне блестел новый металлический воротник, словно дом за одну ночь решил поверить в будущее. И все же я его почти не видела. Пикап медленно подъезжал к дому поздним вечером, а затем снова выезжал. Шаги по гравию, которые мгновенно удалялись, как только я открывала дверь.

Я говорила себе, что это хорошо. Расстояние. Воздух. Трезвость. Мой внутренний редактор внимательно изучил мою самооценку и сурово кивнул. Мой внутренний... все остальное, написанное красной ручкой... пропало в левом верхнем углу.

Работай, Пейдж. Ты здесь ради дома. Не ради мужчин, которые бояться будущего. Я позвонила Кроуфорду. Разговор был настолько гладким, что можно было поскользнуться.

— Конечно, мисс Эмброуз. Объявление, фотографии, подчеркните достоинства, уважение к характеру.

Он так часто использовал слово «характер», что я заподозрила, что он имел в виду: улыбайтесь, закрывая глаза на недостатки. Мы договорились о встрече — ближе к концу недели, если позволит погода. Я повесила трубку, чувствуя себя одновременно независимой и контролируемой, как будто кто-то уже расставил фигуры на доске.

Дни стали серыми, потом темнее. Лес сгорбился. На третий день я проснулась раньше будильника, потому что дом дышал. Это был не шёпот, не стон. Скорее, долгий, общий выдох, как будто мы оба пришли к одному и тому же выводу: будет ещё одна буря.

Я обустроила своё рабочее место в бывшем кабинете Эвелин — комнате, пахнущей бумагой, грифелем карандашей и пылью вещей, которые никому больше не нужны, но и некому было считать их ненужными.

Стол был старым, стул — слишком низким, поэтому я положила две подушки на него. Ноутбук. Блокнот. Ручки. Я открыла папку, которая мучила меня несколько дней, потому что срок сдачи истек.

Я подчёркивала отрывки, сокращала диалоги, укорачивала ту часть, где главный герой трижды подряд произносит «детка» — один раз это смелость, два раза — стилистический прием, три раза — крик о помощи. Потом я застряла на предложении, которое должно было мне понравиться, но звучало неправильно:

Она знала, что находится в безопасности, потому что кто-то видел ее — не сквозь нее, а внутренний мир.

Я смотрела на слово «безопасность», пока оно не растворилось. Это было обманчивое чувство. Оно таилось в жестах, в термосе у двери, в дровах. Но, решила я, для обеспечения безопасности нужны другие доказательства, помимо силуэта под дождем.

Буря началась около полудня, как всегда, вежливо. Стук в окна, шорох в сосновых ветвях. Я заварила чай, поставила его обратно на полку и усмехнулась, увидев этикетку на банке:

Собственная смесь Эвелин — просыпаюсь без причины.

Первый глоток был со вкусом мяты и чего-то горького, что я не могла определить. Возможно, трудовая этика.

Мне хотелось вернуться к работе. Я так и делал в течение пяти минут. Затем мой взгляд поплыл. Словно у стен был магнитный северный полюс, а мой взгляд — капризная стрелка компаса. На полке позади меня лежали папки: неприметные коричневые, исписанные крупным почерком моей тети.

Э — Эмброуз, П — Почта, С — Сплетни.

Сплетни.

Мой внутренний редактор сказал: Оставь это. Племянница во мне уже обхватила папку пальцами и потянула.

Внутри лежала археологическая груда обрывков бумаги: газетные вырезки, заметки на линованных листах, карты окрестностей с цветными пометками. На одном блокноте, подчеркнутом, было написано:

У дома одно ухо. Иногда два.

Рядом, поменьше:

Или это просто трубы, Эвелин, успокойся.

Стрелка, дата, 3:12 утра, и у меня сжался желудок, словно я почувствовала воспоминание, которого у меня не было.

Я отодвинула папку в сторону, открыла вторую «Наблюдения — Коридор/Лестница».

Под скобками были страницы, которые при желании можно было назвать дневником, а при желании — полевым исследованием.

"Коридор холоднее, чем гостиная", — гласила надпись.

Ступенька 7 лестницы всегда скрипит, ступенька 8 — только когда кто-то незнакомый.

Сегодня пахнет лилиями, хотя в доме их нет.

— 19:06... Голоса как радиопомехи.

Я фыркнула. Радиопомехи — кто так пишет? Я. Я так писала. Мне казалось, будто кто-то унаследовал мои привычки ещё до того, как я их выработала.

Дождь усилился. Порыв ветра прижал ветки к стеклу, словно извиняясь. Заслонка в камине загремела, хотя я была уверена, что закрыла её. Я встала и пошла проверить. Закрыта. Грохот продолжался.

— Типично, — пробормотала я. — Дом как драматург: всегда с фоновым шумом.

Вернувшись к своему столу, я открыла конверт, который ранее проигнорировала, потому что он был ужасен: розовый картон, золотистые блестки. Hollow Creek Gazette — Письма и отзывы

Внутри было больше копий, как в консоли в коридоре. Аккуратно напечатанные и с комментариями Эвелин. Один читатель пожаловался на «невыносимую театральную драму вокруг Эмброуз». Эвелин написала рядом:

Дорогой читатель, если вас беспокоит театр, просто сидите дома.

Ещё один комментарий касался «исправления» статьи о якобы появившихся огнях в чердачном окне. Комментарий Эвелин:

У правды много источников света. Некоторые из них — старые электрические провода.

Мой телефон завибрировал. Сообщение с неизвестного