мира я более-менее помнила. Частями. Хаотично. Но других идей вообще не было, поэтому я предположила, что, может, служила какому-то новому хозяину. Или, может, кузнецы еще не успели нанести нужные символы на мою сталь.

Но я также слышала, как Ясналия пыталась назвать меня кем-то, а Вейж заткнул ее. Вероятно, они лучше меня понимали мое предназначение.

– Если ты знаешь, кто я, просто скажи, – серьезно попросила я, глядя на мужчину.

Он поджал губы и покачал головой.

– Если думаешь, что я тут же убью, если ответ мне не понравится, то обещаю, что не трону тебя, – снова попыталась добиться ответа я.

– Не в этом дело, – уже стоя на пороге, произнес Вейж. – На твоем месте я бы не хотел знать.

Дверь закрылась.

Мурашки по спине побежали от сквозняка или от услышанного?

Вся оставшаяся мазь ушла на ногу – раны на ней отличались от других. Либо я дралась с несколькими противниками, либо с одним, но он орудовал разными клинками.

Хорошо бы вспомнить, кто меня так отделал. И хорошо бы вспомнить, что меня вырубило… Ни одна из таких травм не могла вызвать долгий обморок, а Вейж сказал, что, судя по покрывшему меня снегу, я долго пролежала в лесу. И еще немалое время я приходила в себя, пока он тащил меня в дом.

Дверь распахнулась. Грозным шагом вошла Ясналия, кинула мне в ноги стопку чистой одежды и с такой же грацией удалилась.

– Спасибо, – тихо сказала я в пустоту и натянула льняные штаны и свежую рубаху, пахнущую мыльнянкой.

Мазь уже начала действовать – вместо боли я чувствовала лишь морозное покалывание. А в голове до сих пор стоял туман, будто я в любой момент могла снова провалиться в беспамятство. Чем же меня огрели? И куда, если на голове не было никакой значительной раны? Лишь разрыв над бровью и порез на щеке.

Я уже знала, что быстро восстановлюсь. И теперь настала пора разобраться, откуда мне было это известно.

Подняв грязную одежду и доспехи с засохшей кровью, я почистила их и принялась осматривать. Вейж был прав: ни одного отличительного знака, никакой метки и никаких цветов, кроме черного и коричневого. Обычно военное обмундирование включает хоть какие-то цвета своего хозяина. Хоть один. Но мой металл был гладким и серым, а кожа – просто черной.

Лишь портупея – на вид старая, но все еще прочная – сделана из коричневой кожи. И довольно гладкая, как и защитный корсет. Хотя… нет, не вся. Я поднесла ремешки ближе к свету. Да, на скрещении ремешков оказалась крошечная гравировка. Три языка пламени, образующие трезубец, и полумесяц прямо под ним.

Ясналия не могла разглядеть этот символ, пока портупея была на мне. И Вейж вряд ли мог. Гравировка слишком незаметная со стороны, маленькая. Значит, они поняли, кто я, по другим признакам.

Вода в тазу стала слишком грязной, чтобы показать мое отражение. И на ощупь мое лицо было вполне обычным.

Дверь открылась. Вейж вошел с миской, от которой веяло горохом. В животе тут же заурчало. И хоть на вкус похлебка была отвратительной, я опустошила миску раньше, чем капля воска скатилась со свечи.

Больше со мной никто не разговаривал. Я тоже не знала, что спросить – мысли в голове до сих пор путались.

Вейж постелил на пол полотно, набитое соломой, и дал тонкое шерстяное одеяло.

– Это все, что есть, – будто виновато сказал он, затушил две из трех свечей и ушел.

Я не особо запомнила, как их дом выглядел снаружи, но, похоже, тут всего две комнаты. Эта – со скамьей, тележкой, разными рабочими инструментами и мной. И другая, в которой краем глаза я увидела печь, деревянный люк, ведущий в погреб, маленький стол, скромную кровать и двух до смерти напуганных детишек, которых Ясналия спрятала в подпол. От меня.

Может, я и видела жилища скромнее, чем это, но сердце укололо жалостью и виной. У этих людей и так ничего не было.

И когда я легла на соломенную подстилку, придумала первый вопрос для Вейжа на завтра. Я собиралась спросить, почему он приволок меня домой, а не бросил в лесу подыхать. Как минимум он мог сберечь свою мазь и целую миску гороховой похлебки.

И хорошо бы вспомнить свое имя.

С этой мыслью я задула последнюю свечу.

Когда половица скрипнула, я сразу открыла глаза.

Ко мне кто-то крался. Женщина. Ясналия.

Оказывается, я видела в темноте почти так же хорошо, как днем. Просто все в серо-зеленых оттенках. Наверно, кошки видят так же.

Ясналия не могла меня видеть, но передвигалась бесшумно, не задевая ничего лишнего. Она хорошо знала свой дом и думала, что я либо сплю, либо никак не смогу разглядеть ее в таком мраке. Но, к ее несчастью…

Я перевела взгляд на длинный охотничий нож в руке женщины. Должно быть, она взяла его у мужа. А он, похоже, спит и не подозревает, до какого отчаяния довел супругу своим милосердным поступком.

Мне жаль, что я внесла разлад в их и без того непростую жизнь.

Я не шевелилась и спокойно наблюдала, как Ясналия села около моей подстилки и занесла нож. Ее рука сильно тряслась. Даже если она решит дойти до конца, из-за страха рискует оставить на мне еще одну рану, но не смертельную. Нужно быть точно уверенным в том, что делаешь, когда в твоей руке нож. Обратного пути может не быть.

Но у Ясналии он есть. Я дам ей его.

– Иногда страх заставляет нас делать необдуманные вещи, – негромко сказала я.

Женщина дернулась и застыла от неожиданности.

– Во-первых, это вещи, которые потом не дадут тебе спать по ночам. Во-вторых, советую подумать о том, что будет, если тебе не удастся убить меня с первого удара.

Женщина тяжело дышала. Нож в ее руке трясся еще сильнее. Я видела, что ее глаза широко раскрыты… будто пустоты на лице. Она в ужасе и не знает, что делать дальше.

– Ясналия, – так же спокойно сказала я. – Не позволяй страху управлять тобой. Иначе встретишься с последствиями, вынести которые будешь не в силах.

Прошло мгновение. Другое. Ясналия не двигалась, лишь дышала. Все так же тяжело и прерывисто.

Я уже подумала, что она не отступит от затеянного, и беззвучно вытащила руку из-под одеяла, как Ясналия пораженно вздохнула и обмякла всем телом. Она плавно опустила руку, в которой все еще сжимала нож, и заплакала. Так робко и тихо, что мое сердце сжалось от сочувствия – небольшого, ведь она собиралась меня