становится опасно каменным. — Мы за «кисками» приехали! За до-су-гом! По объявлению! Там черным по белому: «скрасят досуг», «незабываемые впечатления»!

— Так они и скрасят! — я искренне не понимаю, почему он орет. — Вы их покормите, за ниточку подергаете — такие впечатления будут, закачаетесь! Вон та вообще каскадер, с занавесок не слезает.

— Ты мне зубы не заговаривай! — рычит Леха, отпихивая котенка, который вцепился ему в штанину. — Мы бабло привезли за конкретные услуги! Ты понимаешь, кого ты сейчас кинуть пытаешься? Мы сейчас эту хату...

Договорить он не успевает. Дверь, которую я забыла запереть, распахивается с таким грохотом, будто в нее ударил таран. На пороге возникает баба Зина. В халате в цветочек, с накрученными бигуди и своим легендарным мокрым веником, который в ее руках опаснее автомата.

— Ишь, расшумелись! — гремит она на весь подъезд. — Ироды! Наркоманы проклятые! Чего к девкам привязались?

— Слышь, бабка, — Димон оборачивается, пытаясь изобразить угрозу. — Уйди с дороги, пока я...

Шлеп! Мокрый веник припечатывается прямо по его гладко выбритой физиономии. Димон от неожиданности садится на тумбочку для обуви.

— Кого ты там «пока я»?! — баба Зина замахивается снова. — Корыто свое кособокое посреди двора кинули, кошке пройти негде! Детей пугаете! Ишь! Марш отсюда, кобели недорезанные, пока я участковому не звякнула!

— Да мы... мы по объявлению... — лепечет Леха, прикрывая голову локтем.

— Я те дам «объявление»! — Зина наступает, тесня двух огромных мужиков к выходу. — Я сама это объявление составляла, чтобы сироток пристроить, а вы, морды протокольные, только о пакостях и думаете! Вон! Вон из подъезда!

— Пацаны, что здесь? — раздается в коридоре новый голос. Спокойный, низкий, от которого у меня мурашки бегут по коже.

В проеме появляется еще один. В безупречном черном пальто, огромный, монолитный. Он смотрит на своих бойцов, прижатых веником к стене, потом на нас с Олей, и наконец на рыжего котенка, который в этот момент гордо восседает на кроссовке его подчиненного.

— Это... — стонет Димон, вытирая лицо от грязной воды. — Тут... тут котята.

Третий молчит секунд пять. Его взгляд переползает на меня. Я стою в коротких шортах, прижимая к себе пушистый комок, и чувствую, что сейчас либо случится убийство, либо...

Он медленно прикрывает глаза рукой и начинает хохотать. Хрипло, громко, на весь этаж.

— Веник, значит? — выдавливает он, глядя на бабу Зину. — Сильный ход, мать. Одобряю.

4

— Свалили в машину. Оба, — отрезает он, и голос у него такой, что даже у котят уши прижимаются к макушкам. — Живо.

Бойцы подскакивают, как ошпаренные. Грохот их шагов на лестнице затихает за секунду.

Баба Зина гордо вскидывает мокрый веник, как знамя.

Мужчина медленно переводит взгляд на нее. На его губах играет едва заметная, опасная усмешка.

— Успокойся, мать. Ошибочка вышла. Текст в объявлении у тебя... специфический. Творческий, я бы сказал.

— А чем тебе текст не угодил? — Зина упирает руки в бока. — «Эмоции на долгие часы»! Вон, глянь на них, — она тычет веником в сторону гостиной, где шестеро меховых террористов уже начали делить тапок. — Третью неделю полтергейст в квартире! Незабываемо же?

Он переводит взгляд на меня. Я стою в своих коротких шортах, прижимая к груди теплое рыжее тельце, и чувствую, что краснею до кончиков ушей.

— Вы... вы раз приехали, может, возьмете одного котенка? — подаю голос, стараясь, чтобы он не дрожал. — Смотрите, рыжая, пушистая. Она смелая. Вон, вашего друга за шнурок укусила и даже не извинилась. Вы же... вы же «хорошие руки», да? У вас взгляд такой... надежный.

Он молчит. Смотрит на меня так, будто сканирует на наличие скрытых дефектов. Медленно присаживается на корточки, и его безупречное черное пальто касается затертого линолеума. Он не обращает на это внимания. Его взгляд прикован к рыжему комку, который сейчас азартно сражается с тапком.

— Эту, — берет котенка за шкирку, поднимает на уровень глаз. Рыжая не паникует, она только смешно топырит лапы и пытается достать когтями до носа этого огромного человека. — У племянницы день рождения скоро. Ей понравится.

Он достает из кармана пачку крупных купюр и, не считая, кладет на нашу тумбочку.

— Это на содержание остальных.

Олька за моей спиной едва не визжит от восторга, уже прикидывая, сколько макарон и сосисок мы сможем купить на эти «алименты». Одним ртом меньше, а денег на целый питомник. Но у меня внутри все сжимается в холодный комок.

— Спасибо, — выдавливаю я, чувствуя, как в горле встает горький ком. Сама себя не понимаю. Радоваться же надо. Но мне грустно, потому что он сейчас просто уйдет.

Он разворачивается и выходит. Дверь захлопывается с глухим звуком, отсекая его шаги. Я подбегаю к окну, прижимаясь лбом к стеклу. Внизу хлопает дверь внедорожника, вспыхивают фары, и черный зверь медленно выплывает со двора.

— Ритка, ты видела, сколько он оставил?! — Олька уже прыгает по комнате. — Мы теперь королевы! Мы их всех выкормим!

— Ишь, запрыгали, сороки, — ворчит баба Зина, облокачиваясь на дверной косяк и победно оглядывая наш разгромленный «притон». Она прищуривается, глядя на закрытую дверь, за которой он скрылся, и неожиданно мягко пристукивает веником по линолеуму. — А ведь этот, третий-то, ничего оказался. Приличный. Хоть и шкаф, а руку на бабушку не поднял, и котенка взял... не побрезговал. Оля, деньги-то прибери, ишь, веером машешь! Такие, как он, долги не деньгами собирают, а по совести. Чую, Ритка, еще наплачешься ты с этим «приличным», когда он за добавкой придет.

5

Суббота превращается в затяжной бой с учебником. Сижу на полу в сумерках и пытаюсь вникнуть в тонкости наследования, пока оставшаяся пятерка хвостатых беспредельщиц устраивает скачки по моей спине. Пристроить их пока не выходит.

Внезапный, тяжелый удар в дверь заставляет меня подскочить. Котята врассыпную. Сердце делает кульбит и застревает где-то в горле. Я знаю этот почерк.

Открываю. На пороге он. Все то же черное пальто. В руках два огромных пакета, набитых продуктами и кормом. Он заходит молча, заставляя меня потесниться, и сгружает все это прямо на кухонный стол.

— Так, хозяйка, она не затыкается, — говорит, оборачиваясь ко мне. Его взгляд тяжелый, уставший и какой-то непривычно раздраженный. — Два дня все было нормально, а сегодня с пяти утра орет как резаная. Спишь сегодня у меня, или я ее в окно выкину. Мне завтра рано вставать, а у меня в голове только этот ультразвук.

— В окно? — я возмущенно упираю руки в бока. — Ее просто надо накормить нормально и поиграть, вымотать!

— Вот сама и сделаешь, — отрезает он, кивая