должна знать, — продолжил он жестче. — Ты выкупила их легально, у меня нет претензий. Однако ты вмешалась в дела Ричарда. Эти девушки были предназначены для его двора. Если кто-то донесет…

— А Харроу донесет, — закончила я за него. — Я знаю.

— Знаешь… — он горько усмехнулся. — Ты удивительная женщина, Софи. Глупая, безрассудная и удивительная.

Он оглянулся на девушек.

— Я пришлю лекаря осмотреть их. И прикажу страже патрулировать улицу этой ночью. Гридри ушел, но Харроу никуда не делся. Он точно узнает, что у тебя нет денег. И он захочет добить тебя.

— Пусть попробует, — я подняла на него взгляд. — У меня больше нет золота, милорд. Мне нечего терять. А значит, я становлюсь еще опаснее.

Арчибальд долго смотрел на меня, а потом, неожиданно для самой себя, я увидела тень улыбки на его губах.

— Доброй ночи, Софи. И… спасибо. Спасибо, что спасли хоть пару жизней, хотя это должен был сделать я.

— Вы спасли меня и трактир, так что…

— Нет, вы не должны были этого делать. Я спас вас не потому, что ждал от вас ответной услуги.

— А я спасла их не ради вас.

— Хорошо. Софи… вы…

Я мотнула головой, умоляя его не продолжать. Я была не в состоянии продолжать беседу.

Он развернулся и вышел в ночь, держа руки за спиной. Я осталась сидеть посреди своего трактира, что и так принадлежал мне номинально. Без денег, без плана и без сил. Разоренная, уставшая, с двумя бывшими рабынями на руках и могущественными врагами за порогом. А так все хорошо начиналось…

— Ну что, — прошептала я в пустоту, глядя на тлеющие угли в камине. — Добро пожаловать в новую жизнь, девочки…

Глава 14. О том, что хорошая мысля приходит опосля

Каждое утро в нашем заведении начиналось… не с кофе. И даже не с пения птиц или шума прибоя, который обычно примирял меня с действительностью. Утро началось с твердой лавки и осознания одной простой, но убийственной истины: я снова банкрот.

Я открыла глаза и уставилась в потолок, на котором плясали солнечные зайчики. Пару мгновений я малодушно пыталась убедить себя, что вчерашний вечер был просто дурным сном. Что я не спустила все состояние, что с таким трудом собирала, на двух незнакомых девиц. Что у меня под подушкой из свитеров все еще лежит тугой, приятно звякающий кошель, а не сиротливая тряпочка.

Я нащупала кошелек. Тряпочка. Пустая, как моя голова вчера вечером. Ну зато хоть совесть чиста.

— Доброе утро, меценатка, — раздался ехидный голос от стены. Фиона, сегодня в образе полупрозрачной дымки, парила над комодом. — Как спалось на новом месте? В смысле, в нищете?

— И тебе не хворать, бабушка, — пробурчала я, сползая с лавки. Тело ломило. Уступив свою комнату девушкам, я ночевала внизу, и теперь спина мстила мне за благородство. — Ты бы лучше помолчала… Побереги силы, да и в трактире тесно и шумно, и так будет весь день…

— Тесно? — Фиона хохотнула, отчего пламя свечи дернулось. — Дорогая, у нас теперь не трактир, а переполненная шлюпка. И, судя по запаху с кухни, эта шлюпка идет ко дну. Энзо пытается готовить.

Я застонала и обратила внимание на приоткрытую кухонную дверь.

На кухне царила атмосфера, которую на моих планерках в Москве назвали бы «кризисной ситуацией». За большим столом сидели все: близнецы, Чак и наши новые… жильцы.

Энзо, с неестественно выпрямленной спиной, пытался намазать масло на хлеб так грациозно, будто он был на приеме у короля, а не в старом трактире. Получалось плохо: нож дрожал, крошки летели во все стороны. Причиной его волнения явно была юная девушка с огромными, как у испуганного олененка, глазами. Она сидела, вжав голову в плечи, и вздрагивала от каждого стука ложки.

Вторая — та самая, со шрамом на щеке, — сидела иначе. Прямая, напряженная, как струна. Ее взгляд исподлобья сверлил пространство, выискивая угрозу. Перед ней стояла тарелка с кашей, но она к ней даже не притронулась.

— Всем доброе утро, — громко сказала я, входя в «зал заседаний».

Энзо выронил нож. «Олененок» пискнул. Бунтарка медленно повернула голову, и в ее глазах я прочитала четкое: «Ну давай, приказывай».

— Так, — я хлопнула ладонями по столу, заставляя всех вздрогнуть. — Давайте проясним ситуацию, пока никто не принял поспешных решений.

Я обвела их взглядом, включая свой «режим управляющей».

— Первое. Рабства здесь нет. Кандалов нет. Никто вас здесь не держит, и никто не обидит.

Девушка со шрамом криво усмехнулась, но промолчала.

— Второе, — продолжила я, игнорируя ее скепсис. — Халявы здесь тоже нет. Я потратила на вас все деньги, так что кормить вас за просто так не смогу при всем желании. Хотите есть — работайте. Не хотите работать — дверь там. Свобода предполагает ответственность за свой желудок и жизнь.

В кухне повисла тишина. Лоренс одобрительно хмыкнул, продолжая жевать. Чак, не обращая внимания на драму, уплетал свою порцию. Энзо же как-то слишком сильно напрягся. Герой-любовник, блин…

— Третье… Вы вообще понимаете, что я говорю?

— Да, госпожа, — с издевкой протянула дерзкая.

— Я… мы уметь работать, госпожа, — тихо, с сильным акцентом произнесла юная девушка. Голос у нее был мелодичный, но дрожащий. — Я уметь шить. И убирать. И стирать.

— Отлично, — кивнула я. — Как тебя зовут?

— Лира.

— Красивое имя. Энзо, закрой рот, муха залетит, — бросила я брату, который смотрел на Лиру как завороженный. — А ты?

Я повернулась к девушке со шрамом. Она молчала долго, взвешивая что-то в уме.

— Айла, — наконец бросила она резко, будто выплюнула. — Я не служанка. Я песня.

— А что умеешь? — спокойно спросила я, открывая шкаф с припасами. У нас имелись неплохие запасы, что мы вчера притаранили с рынка. Много овощей, мука, в погребе мясо, специи, лимоны, томатная паста и какие-то черные зернышки, которые Руперт хранил «на черный день», а я так и не выкинула.

Я с тоской взяла полупустую банку, собираясь выкинуть ее в ведро.

— Не трогай! — вдруг рявкнула Айла, вскакивая.

— Это мусор, Айла, — я замерла с рукой над мусорным ведром.

— Нет мусор, — она подошла, выхватила у меня банку и понюхала, прикрыв глаза. На