желанию, выскользнула из угла и начала неторопливо протирать столешницу. Иногда она делала это с видом важным, почти обиженным — будто напоминала, что и у нее есть достоинство. Я глянула на нее и покачала головой:

— Спасибо, конечно, но не надо демонстрировать трудовую доблесть, когда хозяйка и так в мыле.

Тряпка дернулась, словно фыркнула, и, игнорируя меня, принялась чистить угол под полкой. Мне даже почудилось, что в воздухе мелькнуло легкое «пф!».

Запах постепенно стал густым и сладким, как в старых московских квартирах в конце августа, когда варили аджику и консервировали томаты. Я добавила щепотку соли, потом, вспомнив про перцы, достала несколько самых «грустных», растерла их между пальцами и бросила в кастрюлю. Пошел острый дымок, глаза защипало, но аромат был божественный.

Фиона материализовалась у дверей, лениво покачиваясь, будто ее принесло паром.

— Опять готовишь вместо того, чтобы плакать? — заметила она с привычной насмешкой. — Уверена, что стоило отсылать целителя?.. Он мог хотя бы почитать заговоры или…

— Или просто убить его, — отрезала я. — Прости, но методы ваших времен у нас используются как пытки, а этого живодера лучше отправить в богадельню, откуда он и вылез!

— Богадельня на востоке, но оттуда никто не возвращается, — задумчиво протянула Фиона.

— Фиона, можешь приглядывать за Рупертом? Близнецы хоть и хорошие ребята, но твой бдительный взгляд может заметить ухудшение в нужный момент…

Если Фиона и поняла, что я просто отсылала ее, то она решила не комментировать это. Все-таки мой монолог про личное пространство и потребность побыть в одиночестве был услышан. Будущая томатная паста томилась на медленном огне, пока я заканчивала варить томатный суп, ругая себя за то, что не купила картофеля. Ну ничего, можно будет выдать его за суп пюре. Остатки утреннего лаваша лежали горкой на рабочей поверхности, и я решила, что этого хватит. К нам сегодня если и придут, то только самые смелые. Полгорода видело, как Руперта тащили в дом, а если вспомнить про Алую лихорадку — лично я бы не пошла в трактир, чей хозяин болеет непонятно чем.

Тихий «вздох» томатной пасты напомнил мне, что ее нужно будет в чем-то хранить. Банок я на рынке не заметила, как и консервированных овощей, так что придется как-то выкручиваться. Пасте еще требовалось «дойти» около трех часов. Выпарив лишнюю влагу, я смогу ее разложить под солнцем хотя бы на один день, чтобы чуть подсушить и увеличить срок хранения. Немного подумав, я кинула в бурлящее варево немного тимьяна, чтобы придать аромата и вкуса. Про банки я решила подумать завтра. Сегодня мой уставший мозг отказывался соображать, пресытившись информацией и событиями.

Я опустилась на лавку, слушая, как бурлит кастрюля, и впервые за день позволила себе ничего не делать. Дом пах томатами и дымом. Наверху кто-то кашлянул — и мне показалось, что даже это звучит тише. Может, жар все-таки отступает.

К вечеру дом будто выдохнул вместе со мной. С улицы уже тянуло прохладой, ветер нес соленый запах моря, а на кухне стоял густой аромат томатного супа. Я поставила кастрюлю на стойку, разложила остатки лаваша и мятный кислый напиток в глиняных кружках. Меню, конечно, вышло скромное — но сегодня это было все, что я могла.

Первым заглянул Томас. За ним — Сара, с мокрыми от рыбы руками и усталой улыбкой. Потом еще двое моряков и один из вчерашних наемников. Приходили не столько поесть, сколько посмотреть: жива ли хозяйка, не заразилась ли от старика, не трещит ли дом, в котором полыхает жар. Любопытство было сильнее страха.

Близнецы по очереди спустились поужинать и унесли с собой наверх тарелку для Руперта, что все еще был слаб. Я попросила их обтереть его спиртом и закутать в одеяла, чтобы дать ему пропотеть, на что они странно переглянулись, но не стали задавать лишних вопросов.

Я улыбалась, подливая суп, словно ничего не произошло. Иногда улыбка — лучший оберег. Люди ели молча, с осторожностью, будто вкус проверяли на присутствие колдовства. Сара шепнула, что принесла мне пару свежих рыбешек взамен платы, а Томас подмигнул:

— Когда Руперт поправится, передай — в следующий раз возьму его с собой в лодку на рыбалку…

— Передам, — тихо ответила я, хотя не была уверена, что он услышит.

Я стояла за стойкой, наблюдая, как гости едят, смеются, прислушиваясь к разговорам. Все обсуждали прибытие Сулеймана и делали ставки на то, что к его возвращению в Штормфорде просто ничего не останется и прибрежный город опять окажется ни с чем. Люди были недовольны таким указом короля, но никто не говорил в открытую. И мне, если честно, сейчас было не до этого. Разбираться в политике и местном налогообложении я собиралась потом, когда сама хоть немного раскидаюсь с долгами.

Когда все кончилось и народ стал расходиться, я собрала в коробку выручку. Семь элов. Семь жалких, тонких монет, звенящих, как насмешка над всем днем. Звон был мелким, будто комариный писк, и я вдруг рассмеялась — тихо, почти беззвучно.

— Ну что, дом, — сказала я, пересчитывая монеты. — Живы. Уже неплохо.

На кухне томилась паста, наверху спал Руперт, а в воздухе еще держался запах томатов и дыма. Это был еще не успех, но уже не поражение. Просто вечер, темнота, за которой обязательно зазарится рассвет.

Глава 19. О том, как я опять назначена сиделкой

Ночь вышла беспокойной. Я сидела у кровати Руперта, не чувствуя ни спины, ни рук. Тело просто существовало как инструмент — налить воды, сменить тряпку, проверить пульс, обтереть спиртом. Запах уксуса и лекарственного чая пропитал все вокруг, казалось, он впитался даже в подушки. В соседней комнате храпели братья Дювали, что вчера не отходили от Руперта ни на шаг.

Лицо Руперта пылало. На висках выступили мелкие капли пота, губы дрожали, и он что-то шептал. Я склонилась ближе, надеясь различить хоть слово.

— …под скалой… не туда… Харроу… морская… клад… Елена!

Голос хрипел, будто сам воздух сопротивлялся этим словам. Я прижала руку к его ладони — кожа была сухой, как пергамент.

Я пыталась разговаривать с ним, петь колыбельные, даже чуть не заявила ему про свое реальное происхождение, но все было без толку. Он не слышал.

— Огонь под волной… спрятано там… все в долгу… кровь на песке…

Я не знала, бредит ли он или на самом деле вспоминает что-то из прошлого. Слова звучали