как подсказка, как тень истории, что пока не решилась показаться полностью. Я выжала тряпку и вытерла ему лоб. От кожи шел жар, словно изнутри горел маленький костер, который никак не удавалось потушить.

Иногда мне казалось, что мы горим вместе. Сидишь в полутьме, и время перестает течь. Кажется, будто за окном не ночь, а огромное черное море, и мы вдвоем в нем плывем — старик в бреду, я с чайником и лимонами.

Я поднесла ему к губам кружку, заставляя сделать глоток. Лимонный сок и смесь из цедры, что приятно горчила и чуть перебивала кислоту, и он послушно проглотил.

Когда жара стало меньше, я уже не различала, сплю ли я или просто моргаю дольше, чем нужно. Где-то рядом тихо хлопнула створка окна, ветер принес запах соли. Фиона не показывалась, будто дала мне быть одной в этом бессонном дежурстве.

К утру дыхание Руперта звучало ровнее. Он лежал спокойно, и только губы шевелились, будто повторяли последнее слово сна. Я не стала вслушиваться. Просто сидела, слушая его дыхание, пока оно не слилось с моим.

Потом опустилась на пол, прислонилась к кровати и наконец позволила себе закрыть глаза. Все внутри звенело от усталости, а мое сознание то проваливалось в сон, и я беспрестанно просыпалась от ощущения, что куда-то падаю.

Утро вошло в дом без стука — серое, с запахом сырости и соли. Я едва открыла глаза, чувствуя, что тело не мое: руки ватные, глаза песком засыпаны, волосы спутались в тугой ком. Но стоило выйти на кухню, как пальцы сами начали искать привычное — таз, мыло, золу.

Руперт спал, и это уже было чудом. Теперь нужно было спасти все остальное — простыни, подушки, рубаху, которая за ночь пропиталась потом до последней нитки. Я выглянула на улицу, где стоял щелок для стирки, и удивилась тому, что там ничего не осталось. «Нужно было поставить его еще вчера», — посетовала я на себя. Сейчас он бы уже настоялся и осел, и я бы смогла постирать хоть-что-то. Нельзя Руперту оставаться на пропитанных потом простынях!

За окном шумело море. Волны перекатывались медленно, сонно, ласково смачивая песок и отбегая назад. Город, кажется, тоже не спешил просыпаться. Я прислушалась: где-то на заднем дворе капала вода из бочки, ветер хлопал ставнями, и все это звучало так буднично, что хотелось плакать от облегчения.

Я глянула на небо: над крышами собирались тяжелые облака. «Будет дождь, — подумала я. — Пусть. Главное, чтобы без грома». Стирку я решила отложить до полудня — не хотелось, чтобы белье опять пропиталось влагой. А пока можно заняться завтраком.

Я достала оставшиеся помидоры, луковицу и пару яиц. Мелко порезав овощи, я немного потушила их с перцем, не жалея остроты. Острое вредит желудку, но помогает справиться с болезнями. Я забыла вчера купить чеснока и сильно пожалела об этом. Нужно будет отправить Энзо за парой головок, ведь чеснок — лучший союзник в борьбе с простудой. Взбив вилкой яйца, я вылила все на сковороду, добавив туда соли и трав. Получилась шакшука — почти как в Москве, только без сыра и хлеба. Зато тепло, по-домашнему. От острых паров защипало глаза, но мне даже понравилось это ощущение. Живое. Настоящее.

— Опять колдуешь с кастрюлями? — донесся голос из ниоткуда.

— Лучше уж занять себя чем-то, чем с ума сходить от переживаний…

Фиона проявилась у печи — полупрозрачная, с привычной насмешкой на лице. Она выглядела усталой, если призраки вообще могут быть усталыми.

— Сомневаюсь, что готовка сможет вернуть тебе душевное спокойствие…

— Сможет, конечно! Тут я могу хоть что-то контролировать, — ответила я, переворачивая помидоры. — Не хочу принижать мозгоправов и психологов, но для меня лучшее средство от хандры — дело…

— Психологов?

Фиона вздохнула, но осталась висеть рядом, наблюдая. На мгновение мне даже показалось, что ей нравится запах, хотя я сомневалась, что она могла его учуять.

Пока шакшука отдыхала, я нарезала капусту и поставила воду для супа. Хотелось, чтобы в доме пахло не лекарствами, а едой. Пусть простой — зато родной. Мука, вода, яйцо — и вот уже первые клецки плавали в бульоне, белые и мягкие, как облака над морем. Я добавила щепоть соли и укропа, помешала деревянной ложкой и подумала: вот бы все можно было вымешать так же просто — страх, усталость, тревогу — и растворить в кипятке.

За спиной кто-то вздохнул. Это Энзо появился в дверях, сонный, с растрепанными волосами.

— Пахнет вкусно, — сказал он хрипло.

— Вот и хорошо, — ответила я, не поворачиваясь. — Проголодался?..

Он кивнул и пошел умываться. Лоренс вскоре присоединился, напевая под нос какую-то мелодию. Дом наполнился звуками — тихими, обыденными, человеческими. Где-то наверху скрипнула кровать — Руперт пошевелился, и сердце мое екнуло, но потом тишина вернулась.

Я сняла шакшуку с огня и накрыла крышкой. Остатки перца развесила на веревке над печью, чтобы подсушить. Когда высохнут, перемолю — будет своя паприка, а с ней хоть горшок земли превратишь в обед. Как-то я купила авокадо, поддавшись всеобщей моде, и долго не понимала, почему его все так любят. Я пробовала его и в лаваше с сыром, и с тунцом, но вкус оставался… ну, никаким. Я спросила маму, что с ним можно приготовить, и она посоветовала мне размять его с чесноком, лимонным соком, перцем и солью, а потом заправить оливковым маслом.

Я тогда посмеялась, что если провернуть такие же операции с песком, например, вкус тоже покажется изумительным. Так оно и вышло. Раньше я недооценивала силу приправ, но теперь они всегда были моими верными помощниками. И мысль ограбить караван Сулеймана ради мускатного ореха уже не казалась настолько сумасшедшей.

Снаружи зазвучали первые капли дождя — мягкие, редкие, будто не решались нарушить покой. Смесь для щелока закипела, и я поспешно сняла его с огня, оставляя остывать. Все-таки стирку затеять мне сегодня не удастся. И хорошо, ведь кожа на руках после моих трудовых подвигов оставляла желать лучшего.

В кухне послышались шаги. Я повернулась, ожидая увидеть Лоренса, но в дверях стоял Энзо — и, к моему удивлению, не один. За его спиной, как тень, держался Даниэль, сжимая под мышкой сверток бумаги и пучок мелков, перевязанных бечевкой.

— Гость у нас, — сказал Энзо тихо, будто боялся спугнуть мальчишку. — Наш беглец снова сбежал из поместья.

— Я вижу, — ответила я, глядя на блестящие от влаги светлые волосы.