Сюзанна уставилась на невидимую кошку за окном или на призрак, проплывающий через комнату. Я уверена, что за своими очень светлыми серыми глазами, почти такими же белыми, как у слепых, она видит то, чего мы не видим. Её пальцы схватили карандаш, лежавший рядом с журналом с кроссвордами. Её губы наконец задрожали.

— Я не видела твою маму в ту ночь.

Мои губы, напротив, остаются сжатыми. Я кусаю их до крови.

Значит, Сюзанна тоже ничего не видела! Прямо как и пять других звёзд моей Большой Медведицы. Наверное, она спала при включённом свете, а очки лежали на тумбочке. На что я надеялась? Старушка за девяносто и…

— Но я видела твоего отца!

Меня пронзил электрический разряд, от которого сердце чуть не разорвалось. Мой отец?

Сюзанна продолжает говорить, не глядя на меня и не обращаясь к мадам Пьетральба. Кажется, она по-прежнему уставилась на невидимый фильм, который проецируется только для неё за белой завесой её глаз. Её пальцы, сжимающие карандаш, набрасывают чёрные каракули на одну из бумажных салфеток.

— Я не спала. Я почти никогда больше не сплю.

Я понимаю, что больше не должна говорить, просто нужно дать ей посмотреть её фильм. Даже болтушка мадам Пьетральба это поняла.

— Твой отец стоял на мостике. Он часто туда приходил. По крайней мере, каждый второй вечер. Он стоял там и курил. Я видела, как проходил и Лазарь со своей собакой Арго. Но это было за несколько минут до этого. Я слышала, как господин Фам опускал свою металлическую рольставню. В какой-то момент я пошла в туалет. Возможно, именно в тот момент, когда твоя мама упала. Человек в капюшоне тоже был там, на пешеходном мостике, рядом с твоим отцом.

Человек в капюшоне?

Новая волна шока пронзает меня. Потише, Сюзанна, мое сердце этого не выдержит. Кто этот тип в капюшоне? Мне об этом никто никогда не рассказывал! На этот раз я не могу удержаться от вопроса.

— Как он выглядел, этот человек в капюшоне? Чем он занимался с моим отцом?

Сюзанна не отвечает. Мадам Пьетральба продолжает, повторяя мои же слова, но повышая голос. Сюзанна прокручивает события в голове. Её губы снова дрожат.

— Он всегда носил тот же чёрный свитер. Каждый вечер.

Я спрашиваю, повысив голос так же, как профессиональная медсестра:

— Он был пожилым? Молодым?

— Наверное, молодым. Раз он так одевался.

Чёрт! Сюзанна видела лишь тень в свитшоте с капюшоном… и, наверное, в джинсах и кроссовках… 99 % жителей этого района одеваются именно так, даже девушки…

— Вы не видели его лицо?

Сюзанна всё сильнее наклоняет голову, не отвечая, словно катушка, крутящаяся в её мозгу, слишком тяжела. Её пальцы выпустили карандаш. Я замечаю, что госпожа Пьетральба начинает нервничать и раздражаться. Встреча скоро закончится, но я всё же настаиваю.

— Сюзанна, вы заметили какую-нибудь деталь? Что угодно. Какую-нибудь…

— Было что-то вроде вспышки. На пешеходном мосту.

Та самая, которая сломает мне сердце!

— Вспышка?

— Да. Как луч от мощной лампы, или когда делают фото. Вспышка. Она осветила их на секунду. Но они стояли ко мне спиной, твой отец и тот другой.

Мадам Пьетральба встает, давая понять, что на этот раз беседа действительно закончена; у меня создается ощущение, будто я оказалась в детективном сериале, в тот момент, когда хирург выгоняет детектива из палаты главного свидетеля, лежащего на больничной койке с интубационной трубкой. Я тоже встаю, как можно медленнее, чтобы успеть задать ещё один-два вопроса.

— А у вас больше ничего нет? Ничего, что помогло бы мне опознать мужчину в чёрном свитере?

Сюзанна дрожит всем телом, а не только губами. Мадам Пьетральба права: разговор вызвал у неё приступ гипертонии. Тем не менее ей удаётся положить руку на бумажную салфетку, лежащую перед ней, и подтолкнуть её ко мне.

— У него на спине были вышитые символы. Что-то вроде букв.

Взволнованная, я наклоняюсь. Сюзанна нарисовала эти два символа на салфетке карандашом. Если это буквы, то они принадлежат… неизвестному алфавиту!

* * *

Вот так, Лазарь, вот в чем дело. Ты знаешь не больше меня. Мой папа не был один на мостике в тот вечер. С ним был ещё один человек. Или женщина, почему бы и нет. Незнакомец стоял рядом с моим отцом. В какой-то момент времени он сделал снимок. И единственная зацепка, позволяющая установить его личность, — это надпись на спине его чёрного свитера. Две каракули, нарисованные на той самой салфетке, которую я вложила тебе в конверт

.

На первый взгляд можно было бы подумать, что это арабский, но эти символы не соответствуют ни одному из знаков алфавита, которые Стив нашёл в своём Quid. Ты даже не представляешь, как Стиви был расстроен. Может, это какой-то диалект? Или древнеарабский? Может, поищем каждый по-своему? Я никогда не смогу достаточно отблагодарить тебя за всё, что ты для меня делаешь, Лазарь.

Главное, будь здоров, ты меня напугал в своём последнем письме.

Если бы ты был серьёзно болен, ты бы мне об этом сказал?

Крепко целую тебя.

Твоя Фолетт, которая расследует

13

Нина

— Господин Кроше? Я Нина, лучшая подруга Офелии. Я пришла предупредить вас: она не придет.

Жоселин Кроше выглядит ошеломлённым. Он ожидал увидеть свою дочь в сопровождении воспитателя… Или, что более вероятно, не увидеть никого — он не особо верил, что Офелия согласится снова с ним разговаривать. Но эта девушка?

Он смотрит на её джинсы с дырками на коленях, на её толстую потертую жёлтую пуховую куртку, на её светлые волосы, завязанные в хвост, на её веки, накрашенные пастельными тенями, на её губы, блестящие от бесцветной помады или защитного геля от обветривания. Девушка, которая должна кататься на автодроме с подростками своего возраста, а не проводить день с отцом своей лучшей подруги.

Вокруг них ярмарка Сен-Ромен сопротивляется ночи и холоду. Она занимает все набережные левого берега Руана — несколько километров аттракционов, огни которых тянутся в искажающем зеркале Сены. Жоселин Кроше по-прежнему наблюдает за девчонкой. Похоже, он не знает, как реагировать.

— Я могу рассказать вам о Фолетт, — настаивает Нина. — Это не будет так, как будто она здесь, но всё-таки немного похоже. И ещё я должна признаться, Джо, можно я буду звать вас Джо? Я