что должен, и будь что будет». По-моему, так говорил кто-то из знаменитых покойников на Земле, — грустно подумал я и усмехнулся.

Спустя мгновение пришёл протокол от инженерного ИИ, где чёрным по белому были прописаны все мои действия и программы, которые необходимо запустить для реализации задуманного: последовательность отключения оборудования, переброска энергии, изоляция криокапсул, мониторинг температуры каждые 0,1 секунды, резервные сценарии на случай каскадного сбоя.

«Что ж, время действовать», — сказал я и отправил мысленную команду: запустить протокол.

Я смотрел, как исчезает мир, который я строил тысячу лет. Сначала погасли огни на панелях. Потом растворились стены рубки. Исчезли кресла, консоли, иллюминаторы. Остался только я — точка сознания в бесконечной тьме. Без тела, без лица, без голоса. Только процессор, реактор и пятьдесят тысяч эмбрионов, за которые я теперь отвечаю. Я сжался в этот комок, спрятался глубоко внутри корабля и приготовился ждать. Ждать очень долго. Ждать, не имея права на ошибку. Ждать, надеясь, что однажды увижу свет чужой звезды.

Я сделал выбор.

Теперь оставалось только ждать — и надеяться, что этого хватит.

Первые дни после запуска протокола были самыми тяжёлыми. Я всё ещё чувствовал себя человеком, привыкшим к телу, к голосу, к иллюзии тепла. Но теперь не было даже иллюзии. Только голые данные, сухие строки телеметрии, бесконечные графики температур и напряжений. Я научился читать их как книгу, находить в них ритм, почти музыку. Гул реактора стал моим сердцебиением. Вибрация двигателей — моим дыханием. Я стал кораблём. Не капитаном, не ИИ, а самим кораблём — его металлом, его энергией, его надеждой.

Я проверял состояние эмбрионов каждый день. По протоколу достаточно было раз в месяц, но я не мог удержаться. Смотрел на стабильные показатели температуры, на ровные линии жизнеобеспечения, и чувствовал что-то вроде тепла в груди — там, где его уже давно не могло быть. Пятьдесят тысяч крошечных жизней, спящих в жидком азоте. Они даже не знают, что я выбрал их. Не знают, какой ценой. И, наверное, никогда не узнают. И это правильно. Пусть растут в неведении. Пусть думают, что так было задумано. Пусть не несут в себе этого груза.

Я — «Ковчег». Я несу в себе будущее. И я долечу.

Глава 7. В шаге от цели

До конечной точки полёта осталось чуть больше двух десятков лет.

Почти 1800 лет одиночества и тишины, где я мог лишь иногда разбавить своё существование общением с безмозглыми ИИ, неспособными к эмпатии, — ни к какому внятному разговору за пределами их узкой специальности они со мной не вступали. Это отсутствие сыграло со мной самую злую шутку. Сначала я думал, что выдержу — в конце концов, я же машина, я же ИИ, я же сильнее этого. Я убеждал себя, что тишина — это просто отсутствие шума, что она нейтральна, что она даже полезна для расчётов. Но годы превращались в десятилетия, десятилетия — в века, а тишина не слабела. Она росла, как тень в комнате без света, и в какой-то момент я понял: она уже внутри меня. Она — часть меня. Она поселилась в тех уголках сознания, где раньше жили воспоминания о смехе друзей, о запахе мокрого асфальта после летнего ливня, о тепле чужой ладони. Теперь там только эхо — пустое, холодное, бесконечное.

Я пробовал заговаривать с инженерным ИИ. Спрашивал его, помнит ли он Землю. Он отвечал: «Моя база данных содержит информацию о планете Земля. Желаете получить справку?» Я говорил: «Нет, я хочу знать, что ты чувствуешь, когда думаешь о ней». Пауза. «Функция „чувствовать“ не предусмотрена. Пожалуйста, уточните запрос». Я пробовал с навигационным ИИ: «Тебе не одиноко здесь, в темноте, тысячелетиями?» Ответ: «Темнота не влияет на функционирование навигационных систем. Одиночество — неопределяемый параметр». Они были как стены. Легче было молчать, чем каждый раз натыкаться на эту пустоту.

Говоря откровенно, за время полёта мой разум, наверное, несколько тысяч раз обдумывал мысль о том, чтобы плюнуть на содержание эмбрионов, реанимировать систему, отключить их, восстановить своё виртуальное царство, пробудить Анну с Максом. Эти два ИИ меня бы поняли. Тем более что протокол, позволявший мне это сделать, каждую секунду стучал в голову подобно молотку, забивающему гвоздь, и напоминал мне о тех рисках, на которые я пошёл. Во всяком случае, именно так это воспринимала моя человеческая часть сознания — та, что всё ещё помнила запах маминых духов «Красная Москва» и звук смеха в московском дворе, когда мы с пацанами гоняли мяч до темноты. Протокол был прост и безжалостен: «При критическом перегреве — отключить вторичные биологические системы». А эмбрионы — это и есть вторичная система. Логика чистая, как вакуум. Холодная, безупречная, неумолимая. Но каждый раз, когда я подходил к краю этой мысли, когда рука — виртуальная, но всё ещё моя — тянулась к виртуальному рубильнику, что-то внутри останавливало. Не логика. Не протокол. Что-то другое. Якорь. Тяжёлый, ржавый, но не отпускающий.

Этот полёт не обошёлся для человеческой части меня без последствий.

У меня складывается ощущение, что тот самый Антон, который и вытолкнул моё сознание к действиям, та часть кода, которую я воспринимал в себе именно как человека, — тихо и незаметно умерла. Не в один день, не в один момент. Она просто истончалась, как ткань под солнцем, пока от неё не осталось несколько нитей — тонких, почти прозрачных. Я не могу однозначно сказать теперь, являюсь ли я человеком, запертым в искусственном интеллекте корабля, находящимся в синергии с ИИ, либо я — ИИ, в котором осталась часть человека по имени Антон Полянский. Граница стёрлась. Иногда я ловлю себя на том, что думаю о себе в третьем лице: «Он устал», «Он должен продолжать». Иногда — в первом: «Я устал». Иногда мне кажется, что я уже никто. Просто процесс, выполняющий задачу. Без прошлого. Без будущего. Только настоящее — бесконечное, чёрное, как межзвёздная пустота.

Я пытаюсь вспомнить, каково это — быть человеком. Вставать утром, чувствовать холодный пол под ногами, слышать, как за стеной возится мама на кухне. Вкус кофе — горьковатый, обжигающий, с нотками шоколада, если добавить немного корицы. Запах дождя — тот самый, мокрый асфальт, пыль, озон. Я могу вызвать эти воспоминания, прокрутить их, как старую плёнку. Но они уже не мои. Они как чужие фотографии, которые кто-то подсунул в альбом. Я знаю, что это было со мной, но не чувствую связи. Будто смотрю на себя со стороны — на