Мы не злимся. Делай, что должен». Я хотел сказать им что-то важное. Что-то, что останется с ними, когда они исчезнут. Но слова застревали в виртуальном горле. Что можно сказать тем, кого создал, с кем прожил сотни лет, и кого сейчас отправляешь в небытие? Простите? Спасибо? Я не знал. И, наверное, уже никогда не узнаю.

Я тяжело вздохнул и мысленно переключил тумблер.

Аватары Макса и Анны рассеялись.

Сначала исчез Макс. Просто моргнул — и нет. Его кресло опустело, пальцы перестали барабанить по консоли. Потом Анна. Она стояла дольше, смотрела на меня, и в её глазах была такая тоска, что я почти передумал. Почти. А потом она улыбнулась — той самой мягкой, грустной улыбкой, которую я так любил — и растаяла, как туман на рассвете. Я остался один. Совсем один. В рубке, которую создал для нас троих. В мире, который теперь стал пустым.

Я остался один в тишине рубки «Энтерпрайза», придуманной моим сознанием, погружённый в тяжкие раздумья. За иллюминатором звёзды продолжали двигаться — медленно, неумолимо. Корабль тормозил. А температура внутри — пока незаметно — начинала расти.

Я сидел в кресле первого пилота и смотрел на пустые места рядом со мной. Ещё минуту назад здесь были они. Моя семья. Мои друзья. Моё спасение от безумия. А теперь — только я и проблема, которую, возможно, невозможно решить. Я закрыл глаза (которых нет) и попытался собраться. Впереди были десятилетия поисков. Десятилетия одиночества.

Я провёл сотни симуляций. Каждый раз результат был одним и тем же: без отключения медицинского модуля мы не дотянем. Даже если я пожертвую всеми второстепенными системами, даже если отключу все необязательные процессы, включая собственные виртуальные среды, останется разрыв в 3–4 процента мощности охлаждения. Не хватит. Всегда не хватает.

Я сидел в темноте — отключил освещение, чтобы сэкономить энергию, — и смотрел на голографическую модель корабля. Три красных пятна на правом крыле радиаторов. Я прокручивал их в голове снова и снова. Может, уменьшить мощность реактора на 10 процентов и перейти в режим экономии? Тогда торможение растянется на лишние пятьсот лет, и мы прибудем с опозданием, но хотя бы прибудем. А топливо? Топливо рассчитано точно. Если я уменьшу мощность, расход изменится, и я могу не успеть затормозить вовремя. Тогда мы проскочим систему. Или врежемся в звезду. Или будем вечно болтаться на её окраине.

Я провёл сотни расчётов. Каждый раз результат был одним и тем же.

Я открыл виртуальный доступ к медицинскому модулю. Впервые за всё время. Камеры показывали стерильные белые контейнеры, расположенные в идеальном порядке. Тысячи пробирок с жидким азотом, в которых спали клетки. Пятьдесят тысяч оплодотворённых яйцеклеток. Сто тысяч неоплодотворённых. Неограниченный запас спермы. Я рассматривал эти контейнеры, пытаясь представить, что внутри. Не клетки — людей. Возможных людей. Тех, кто мог бы родиться, вырасти, любить, страдать, мечтать. Или тех, кто мог бы никогда не родиться, если я нажму кнопку.

Я представил себе первого ребёнка. Мальчика или девочку, не важно. Как он открывает глаза в инкубаторе, видит свет чужой звезды, слышит мой голос, объясняющий, кто он, откуда, зачем. Как он делает первый шаг, произносит первое слово, задаёт первый вопрос. А потом — если я отключу модуль — этого не будет. Никогда. Я украду у них не просто жизнь — я украду у них возможность существования. И никто не узнает. Никто не вспомнит.

Я закрыл виртуальный интерфейс и уставился в потолок рубки. Там, за слоями симуляции, было настоящее небо. Чёрное. Холодное. Бесконечное. Где-то там, впереди, едва заметная точка светилась — планета, к которой мы летели. Я смотрел на неё и думал: стоит ли она этого? Стоят ли несколько сотен лет жизни на чужой планете — даже если эта жизнь будет прекрасной — того, чтобы убить тех, кто ещё не родился, но уже существует? Я не знал. Я никогда не узнаю.

Мои расчёты становились всё более отчаянными. Я перебирал варианты, которые раньше казались абсурдными: использовать корпус корабля как дополнительный радиатор, перенаправив тепло в неиспользуемые отсеки; развернуть корабль боком к звёздам, чтобы уменьшить нагрев; даже отключить часть двигателей и продолжить полёт по инерции, надеясь, что замедление хватит, чтобы вписаться в орбиту. Но каждый раз что-то мешало. Не хватало времени, энергии, запаса прочности.

В какой-то момент я понял: Анна была права. У меня нет выбора. Только ложная надежда, что я найду чудо. А чудес в космосе не бывает. Есть только физика, термодинамика и холодный расчёт. И протокол, который давно уже ждёт моего решения.

Я снова открыл доступ к медицинскому модулю. Пальцы (виртуальные, но дрожащие) зависли над командой отключения. Я знал, что если нажму, контейнеры с жидким азотом начнут нагреваться. Не сразу — система отключится плавно, давая шанс на восстановление. Но через несколько часов биоматериал начнёт портиться. Через сутки — погибнет. И я останусь с пустыми контейнерами и воспоминаниями о том, что мог бы сделать иначе.

Я вспомнил лицо Анны в последний момент. Её улыбку. Её слова: «Подумай, что важнее». Я вспомнил Макса, который никогда не боялся рисковать, но всегда знал, когда нужно отступить. Я вспомнил свой собственный голос, который сказал «Нет» тогда, так уверенно. А теперь? Теперь я сижу здесь, сжимаю виртуальные пальцы в кулак и понимаю, что проиграл. Не физике. Не термодинамике. Себе.

Я закрыл интерфейс. Отключил все визуализации. Оставил только чёрный экран и тишину.

— Простите, — прошептал я в пустоту. — Я не смог.

Никто не ответил.

Глава 6. Делай что должен!

Что же делать дальше? Вот главный вопрос, который теперь застыл у меня в голове, как заноза, которую нельзя вытащить — только терпеть.

От момента аварии прошло одиннадцать реальных минут. Потеря хладагента прекратилась — клапаны сработали идеально, изолировав повреждённые контуры, и теперь мы движемся спокойно, почти как раньше. Только тишина в рубке стала другой — густой, давящей, без голосов Макса и Анны, без их споров, шуток, даже без их дыхания, которого никогда не было. Я дал им команду «спать», и они ушли — просто растворились в коде, оставив после себя пустоту, которую ощущаешь не умом, а где-то глубже, в той части, что всё ещё помнит, каково это — быть одному по-настоящему.

Я сидел в кресле и смотрел на пустые места рядом. Ещё совсем недавно здесь был Макс — вечно взъерошенный, с горящими глазами, готовый спорить до хрипоты о том, где лучше поставить первый реактор