— Даже в скафандре его манипуляторы не обеспечат нужной точности. Они созданы для того, чтобы брать за руку ребёнка, а не затягивать криогенные соединения с допуском в микроны. Риск слишком высок. Вы должны понять: сейчас мы рискуем либо всей миссией, либо мы должны отказаться от подачи электроэнергии в биологический модуль. Вы должны сделать всё по протоколу, капитан.

Я представил себе этого робота. АР-7 «Опекун». Наверное, его создавали с любовью — с мягкими чертами лица, с тёплыми руками, с голосом, который будет успокаивать первых детей, рождённых под чужим солнцем. Он должен был стать первой улыбкой, которую увидят младенцы. Первым прикосновением. Первым словом. А я хочу отправить его в ад — в открытый космос, под радиацию, на ремонт, который он никогда не делал и для которого не создан. Если он сорвётся, если заклинит суставы, если скафандр порвётся — он погибнет. А вместе с ним — моя последняя надежда на спасение эмбрионов.

Я погрузился в тяжёлые раздумья.

Корабельный инженер рассуждал логично и безупречно. Его логика была ясна и понятна. Выбирая между необходимостью спасти корабль и 50 тысячами эмбрионов, он ставил в приоритет именно спасение корабля. Умом я тоже понимал, что это логично и правильно. Но внутреннее человеческое сознание сопротивлялось, пытаясь найти способ, как спасти и эмбрионы, и корабль. Холодный расчёт показывал: таких вариантов не существует.

— Чёрт, чёрт, чёрт, — проговорил я вслух. — Так, стоп. Хорошо. Если мы не можем спасти всё, может быть, мы можем спасти хотя бы эмбрионы? Как насчёт варианта отключить не весь медицинский модуль, а только его часть?

В голове что-то щёлкнуло. Частичное отключение. Пожертвовать яйцеклетками и сперматозоидами — неоплодотворённым материалом, который можно восстановить. Но сохранить эмбрионы — те пятьдесят тысяч, что уже ждут своего часа. Это компромисс. Это не идеал, это не победа, но это лучше, чем полное уничтожение. Лучше, чем ничего.

Спустя мгновение корабельный инженер ответил:

— Это возможно. Такой вариант рассматривался во время моделирования основных сценариев для подобных катастроф. Мы можем частично обесточить медицинский модуль, пожертвовав оборудованием для хранения яйцеклеток, сперматозоидов и вторичным оборудованием, перебросив всю энергию на криогенные капсулы с эмбрионами. Но тем не менее это не решит проблему полностью, хотя позволит сэкономить больше 60 процентов электроэнергии, которую требует этот модуль. Впрочем, это всё равно нам вряд ли поможет.

— Что ты имеешь в виду? Мы сэкономим огромный объём энергии — как раз достаточно, с запасом, чтобы сохранить эмбрионы и гарантировать, что корабль достигнет цели!

— Вы не понимаете, капитан. У вас останется лишь один процент резервных мощностей реактора, если мы сделаем именно так. У вас не будет вашего виртуального царства и не будет права на ошибку. Здесь и сейчас, если мы сохраним эмбрионы и пойдём по тому варианту, который хотите вы, мы окажемся в положении единственного шанса. Стоит чему-то пойти не так — малейший скачок нагрузки, микрометеорит, сбой в насосе — и мы погибнем. Подумайте об этом. Хотите ли вы провести остаток полёта — почти 1800 лет — в этой пустоте, без права на ошибку?

Один процент. Один гребаный процент отделяет нас от катастрофы. Любая случайность, любая мелкая неисправность, которую раньше можно было компенсировать, теперь станет фатальной. Я буду сидеть здесь, в этой тишине, и бояться каждого щелчка, каждого изменения в показаниях, каждого микрометеорита. Я буду считать каждый ватт, каждую калорию тепла, каждую секунду времени. И если что-то пойдёт не так — я не смогу ничего сделать. Только наблюдать, как корабль умирает. Как эмбрионы замерзают или варятся заживо. Как я сам исчезаю вместе с ними.

Выбор, который казался таким простым ещё минуту назад, рассыпался на тысячу осколков. Если я соглашусь на частичное отключение, я уничтожу сперматозоиды и яйцеклетки, но оплодотворённые эмбрионы уцелеют. Если же я не пойду на это, то останусь в холодном одиночестве на весь оставшийся полёт. Либо же я отключаю медицинский модуль полностью и продолжаю полёт в комфорте.

В первом случае риск того, что я сойду с ума, остаётся при мне. Во втором — меня может замучить совесть. И мне нужно решить здесь и сейчас: как поступить? Что должно победить? Моя человеческая часть, которая готова биться за детей — пусть нерождённых, ещё не достигших и размера в несколько тысяч клеток? Или мой личный комфорт, который тоже является важной частью этой миссии?

Что важнее? Что важнее?

Я молча сконцентрировался и, тяжело вздохнув виртуальными лёгкими, сказал:

— Инженер, разработай протокол по варианту, при котором мы сохраняем эмбрионы ценой гибели сперматозоидов и яйцеклеток. Одобряю.

Мне показалось, что корабельный ИИ завис от шока. Возможно, если бы я знал, что разговариваю с человеком, я бы допустил мысль, что он в шоке от моего решения.

— Принято, капитан. Я разработаю протокол и отправлю его вам в течение нескольких минут. Если вам интересно моё мнение, то я считаю, вы совершаете ошибку. Вы сейчас не спасаете жизнь, вы только усложняете миссию. До этого момента у вас было право на какие-то ошибки в реализации. Теперь же, когда вы сделали свой выбор, права на ошибку у нас больше нет. Один процент резервной мощности реактора — это слишком мало. Но вы здесь капитан, и решение за вами. Протокол будет готов в ближайшее время. Решение о его принятии остаётся за вами. Впрочем, я оставлю за собой право создать вторую версию протокола, в которой мы отключаем весь медицинский модуль. Я вам ещё нужен, капитан?

— Не нужно второй версии, — устало ответил я бесстрастному ИИ. — Я не отступлю. Жду протокол.

ИИ-инженер отключился.

Я остался один в пустой рубке, которая в самое ближайшее время станет излишеством. Впереди меня ждало всё оставшееся время полёта в холодном одиночестве, скорее всего, даже без намёка на виртуальный мир, где я мог бы отдохнуть своей человеческой частью разума.

И тем не менее, я испытал какой-то внутренний подъём. Сквозь моё виртуальное тело будто бы прошёл стержень, который доказал мне: я только что совершил правильное решение.

Я не знаю, выживу ли я. Не знаю, выдержу ли ещё полторы тысячи лет одиночества. Не знаю, хватит ли у меня сил не сломаться, не отключить эмбрионы в минуту слабости, не нажать на спасительную кнопку, которая вернёт мне комфорт ценой их жизней. Но я знаю одно: сейчас, в эту минуту, я сделал то, что должен был сделать. Я выбрал их. Выбрал будущее. Выбрал надежду. А остальное — как получится.

«Делай,