Он прав, дел действительно накопилось великое множество. Нужно разобрать бумаги, отметить ситуацию в разных областях. Если с лекарством все понятно, то что у нас с новенькими? Сколько их за последние дни было? Как для них переходные миры выглядят? Мне нужно быть в курсе всех дел, да еще сегодня день, когда царский суд получить можно. То есть мама впахивает, а я филоню. Это некрасиво, поэтому я поднимаюсь с кровати. Быстрее, чем заведено, день не пройдет.

Умывшись, я топаю обедать, ибо долежала до почти послеобеденного времени. Сережа прав — нельзя себе позволять так себя вести, нужно держать себя в руках, ведь я царевна, а не тряпка. Я встряхиваюсь и усаживаюсь обедать, чтобы затем помочь мамочке с подданными, желающими пожаловаться обязательно царю или царице. По-моему, надо для жалоб сделать приемную, чтобы, значит, заранее подавали…

— Сережа, а давай бюрократию заведем? — интересуюсь я у мужа. — Пусть жалобы и дела за неделю подают, за это время мы все проверить успеем, и, если вдруг…

— Да, беспокоящаяся Милалика страшней палача, — хихикает Сережа. — Не будем мы их по попе бить, день суда не для жалоб заведен, а чтобы правду найти.

— Ну ла-а-адно, — тяну я, продолжая трапезу.

Я и сама знаю, что этот день у нас в царстве нужен именно для поддержания авторитета, потому что кто угодно может прийти, в ножки упасть и проблему изложить. И царь-батюшка в лице своей семьи сию проблему тотчас же решит. Кого наградит, кого казнит, кому чего отпилит, ну, в общем, все как всегда, поэтому я быстро доедаю и двигаю в сторону малого тронного зала — принимать отважившихся. Обычно-то я добрая, но вот сегодня очень беспокоюсь о безымянном пока котенке, поэтому могу и нашинковать. Сережа, правда, это отлично понимает, поэтому основной прием будет вести он. Ну а я только время от времени порыкивать, чтобы не расслаблялись.

В таком настроении и отправляюсь в малый тронный зал. Стоит только усесться, как вбегает первый проситель. Приглядевшись, я вижу, что это просительница, во-первых, во-вторых, платье на ней изорвано, а в-третьих, в глазах паника.

— Оборони, матушка! — восклицает просительница, а затем падает на колени, чтобы разреветься.

— Стража! — рявкает Сережа. — Двери закрыть, никого не пускать! Кто будет рваться — задержать!

— Да, Ваше Высочество, — отвечает стражник, поклонившись.

Я встаю с трона, чтобы подойти к девчонке. Лет восемнадцать ей в лучшем случае, а вот то, что я вижу вблизи, мне совсем не нравится, поэтому я прошу Сережу позвать лекаря. Ибо кровь на ногах такой юной девушки наводит меня на нехорошие мысли. Бывают у нас и такие неожиданные посетители.

Я обнимаю плачущую девушку, чтобы расспросить ее, но прислушиваясь к тому, что она говорит сквозь слезы, чувствую, что зверею. Возможно, дело еще в том, что я за котенка беспокоюсь, но зверею я неотвратимо, потому что считала, что такие случаи в Тридевятом исключены.

— Посмотри ее, пожалуйста, — прошу я вошедшего, жестом показав, на что обратить внимание.

— Что там? — интересуется Сережа, обнимая меня. Мое состояние он видит, поэтому только вздыхает.

— Насилие, Сережа, — вздыхаю я. — Отказали потенциальному жениху, он проследил за девочкой, скрал ее и мучил, пока она не согласилась. Ты же знаешь, что против воли у нас невозможно, а вот такой вариант предусмотрен не был.

— Предусмотрим, — мрачно усмехается муж. — Стража!

Подбежавшему стражнику выдаются краткие инструкции, так как муж мой все понял, а за такие дела нужно карать. Карать так, чтобы от одной мысли о подобном от страха под себя мочились. Поэтому насильника сейчас схватят, и ждут его неприятные часы с царским палачом, а потом казнь, которую батюшка придумает.

— Все правда, царевна, — кивает мне лекарь. — Шестнадцать годков ей всего, и пытали ее сильно. Я забираю в больницу?

— Да, Евлампий, — соглашаюсь я. Больница у нас хорошая, починят девочку да память ей пригасят, ну а насильнику пощады не будет.

Больше в этот день серьезного ничего не происходит, а батюшка благодарит за то, что ему осталось только казнь определить. С тем, что она должна быть страшной, согласны все: и мамочка, и папочка, — так что тут проблем не будет. Так и наступает вечер. Я очень тороплюсь увидеть котенка, но стоит мне закрыть глаза, и перед ними возникает серая муть. Затем я оказываюсь в классе, но котенка нащупать не могу. С трудом подавив панику, думаю о том, что, возможно, по какой-то причине она не может спать.

— Неспокойно на душе, — тихо признаюсь я Сереже.

— Все образуется, она не может погибнуть, — уверенно отвечает он мне.

Я уже хочу возразить, но тут меня обнимают. Через несколько мгновений я понимаю, что это девушка народа Фелит, и, судя по ее глазам, она что-то узнала. Немного пообнимавшись, что для нее не очень обычно, по крайней мере раньше такого не было, она вздыхает.

— Малышка очень на Фелис похожа, — произносит девушка, чьи ушки находятся в постоянном движении. — И если это так, то у нее большие проблемы, потому что такие, как ты, у них подвергаются уничтожению. Но мы знаем, как примерно ее найти.

И вот это, пожалуй, первая хорошая новость за день.

Ххара ка Лос

Шорох за спиной заставляет начать действовать. Перед моими глазами встает картина из сна — падающая мама, отчего я моментально зверею. Сбросив рюкзак, я выхватываю пускатель, зацепив ладонью спуск, и заряд с шипением уходит куда-то назад, чтобы почти сразу взорваться, заливая все огнем. Оглянувшись, я вижу падающую фигуру, но никаких эмоций это не вызывает — мне нужно нейтрализовать группу, поэтому следующий заряд уходит вперед, по следу уничтожителей, и вот теперь я слышу многоголосый отчаянный крик, но не успокаиваюсь, разряжая в том же направлении еще три пускателя. Взрывы слышны, криков нет. Выкинув все пускатели, кроме одного, из рюкзака, я приоткрываю скафандр, засовывая малютку, едва встретившую свою первую или вторую весну, внутрь, затем выдергиваю пистолет и, закинув рюкзак за спину, бросаюсь бежать.

Обгоревшие остатки группы я вижу шагов через двадцать. Все семеро здесь, только один пытается ползти. Он видит меня, тянется к оружию, даже хочет что-то сказать, но я стреляю ему прямо в оскаленную морду, и он сдыхает. С такой дыркой точно не живут. Отлично! Нужно бежать дальше.

Я еще не осознаю, что натворила, потому что я убила как минимум восьмерых фелис. Получается, я отомстила за маму? Ведь они убили мамочку, а я сожгла их — значит, отомстила! От этой мысли на душе становится легче, но теперь надо проверить то,