и я исчезну в океане боли. Мама… Мамочка… Как пережить это? Как перенести? В груди болит так, что кажется, сердце сейчас разорвется на части… Мамочка…

Сейчас я не понимаю, что это всего лишь сон. В этих «всего лишь» снах я обрела маму, я обрела тепло, ласку, нежность близкого, и сейчас вовсе неважно, что она была мутантом! Она была моей мамой в этом страшном, жутком сне. Она была всем для меня — и вот ее убили. Как теперь жить мне? Как?

Я долго лежу, пытаясь собрать себя из осколков, но реальность еще страшнее, ведь я обязана носить форму убийц моей мамочки. Что со мной сотворил этот сон? Я не понимаю, осознавая только, что теперь я не смогу застрелить мутанта, ведь они… Они гораздо разумнее фелис. Получается, что я принадлежу народу бессердечных диких зверей, которых и надо уничтожать.

Весь день я пытаюсь прийти в себя и много плачу, я очень много плачу, потому что просто не могу себе представить мир, в котором нет ее рук, ее голоса, ее ласки. Но я все равно слышу ее голос у себя в голове, как будто она жива: «Все будет хорошо, малышка». И я успокаиваюсь, чтобы дойти до столовой, чтобы поесть, чтобы вернуться и снова плакать, плакать, плакать, потому что в моей комнате меня никто за слезы не бьет. Как мне жить… теперь?

Я с отвращением смотрю на форму Службы, убившей самое важное в жизни существо. Какая разница, кем она была, она была моей мамой! В этот миг я сама верю в это, а сердце рвется из груди так, что я даже теряю сознание, очнувшись, уже когда надо ложиться спать, потому что завтра мне нужно будет находиться среди этих отвратительных существ. Завтра мне надо будет надевать форму страшных зверей…

Я понимаю, что ближайшая же проверка лояльности, скорее всего, будет для меня последней. Ведь тут нет мамочки, чтобы защитить меня. Наверное, потому и нет, что они ее убили. Специально убили, чтобы лишить меня опоры даже во сне. Мне кажется, я схожу с ума, но ничего не хочу с этим делать. Прошла неделя. Семь ночей у меня была мама, за это время она стала для меня всем. Как так получилось, кто мне скажет? Как это стало возможным? У меня нет ответа на этот вопрос, как нет и желания на него отвечать. Я знаю, что жить мне осталось совсем недолго. А потом я смогу соединиться со своей мамочкой в той самой черной трубе. Я верю, что смогу, верю! И только эта вера дает мне какое-то желание жить.

Мои глаза закрываются, и я вижу, что теперь рядом совсем другая мутантка. Она не мама, но она заботится обо мне, кормит, даже сказки рассказывает. Значит… Получается, все мутантки такие? Принимают котенка врага, как своего, готовы пожертвовать за него жизнью? Великая! Как такое может быть? Как?

— Твою маму никто не заменит, — гладит меня эта мутантка. — Но мы справимся, правда?

— Да, — твердо говорю я ей во сне. — А потом будет много хлебушка, да?

— Потом будет молочко и хлебушек, — кивает она, помогая мне усесться. Почему-то во сне мне это сделать не очень просто. — А сейчас мы покушаем.

Откуда она берет хлеб, я не знаю, и еще какую-то жидкость в миске, которой она меня тоже кормит. Как мама. И я спрашиваю ее, почему она так делает. Мутантка прижимает меня к себе и тихо-тихо, как мама, говорит о том, что, может быть, я смогу прожить хоть на чуть подольше. Я не понимаю! Я же фелис! Она должна желать меня придушить, а она… Согревает меня, когда совсем холодно. Своим худым телом с торчащими костями она согревает меня. Почему они такие, ну почему? Почему не дикие звери, как нам рассказывали?

— Потому что так правильно, малышка, — гладит меня эта мутантка. Она совсем не улыбается, потому что уже не может, но я чувствую ее улыбку.

Я чувствую ее тепло и просыпаюсь вся в слезах. Мне нужно надевать одежду убийц, идти к ним в самое логово, слушать инструктаж и готовиться к боли, потому что проверка на лояльность точно выявит… Они умеют мучить так, что я расскажу все. Я знаю, что расскажу, потому что просто не выдержу боли. Значит, совсем скоро меня не будет. Я полечу к своей маме, убитой ими.

У меня еще есть несколько минут, перед тем как придется шевелиться, я еще чувствую объятия, я еще слышу мамин голос, хоть ее и убили. Надо просто чуть-чуть потерпеть. Я потерплю, обещаю тебе, мамочка!

Глава девятая

Милалика

Зажав в кармане камень, названный мастерами кристаллом, я собираюсь с силами. Сейчас я обращусь ко всем в Академии. Выходцам из различных миров и их ветвей, возможно, будет странно услышать мое обращение, но сейчас я буду говорить и с кухарками, и с демиургами. Я буду говорить с ними, а они услышат меня, и я надеюсь, что хоть кто-нибудь сможет помочь. Я вдыхаю, выдыхаю, прогоняя страх, Сережа обнимает меня сзади, даря уверенность.

— Слушайте, разумные! — начинаю я свою речь. — Мне нужна ваша помощь.

И я рассказываю о котенке, обретшем свое единственное тепло в самом страшном из известных мне мест. Я рассказываю и о том, что такое это самое место, чем оно прославилось и что значило для одной девочки. Девочки с кошачьими ушками на голове. Я рассказываю, а по моему лицу текут слезы, потому что сдержаться просто невозможно. И я знаю — каждый разумный в Академии слышит меня. Каждый. Захотят ли они помочь, смогут ли — это мне неведомо. Но и ждать, ничего не делая, я тоже не могу, просто не в моих силах смотреть на страдания этого котенка.

Я говорю о том, что согласна на многое, только чтобы спасти малышку. И когда моя речь заканчивается, ответом мне служит тишина. Я не слышу ни возгласа, ни какого-либо шевеления, только тишина. И вот теперь я плачу уже по-настоящему, потому что надежды для малышки нет. Как же найти ее, как обнаружить? Как спасти?

— Не плачь, — напротив меня внезапно возникает девушка, очень похожая на котенка. Ее покрытые розовой шерстью уши находятся в постоянном движении. — Ты говоришь о ребенке родственного нам народа, поэтому фелиты помогут тебе.

— Не плачь, — рядом с ней обнаруживается кто-то, похожий на эльфов из земных сказок. — Народ Афаил поможет тебе, хоть мы никогда не