насколько я знаю, не принято, обычно дают свое имя, а мне нет — почему? Почему биологическая мать хотела убить? Почему-то именно сейчас, когда все тело мелко дрожит от непрекращающейся боли, мне в голову приходят такие мысли. Ну и сон, конечно, сказался… Таких снов мне никогда не снилось, только тот, с мамой, и все. А тут… И еще самцы! Самцы в форме Службы! Разве такое может быть? Самцы же предназначены только для простых задач. У них на головах были черные странные уборы, ни на что не похожие, поэтому, наверное, я ушей не увидела. Интересно, в каком положении были уши… По ним же очень много можно сказать! Но самцы… Это, пожалуй, самое шокирующее. Или защищающая меня девочка-мутантка? Я не могу ее назвать щенком, ведь она врага защищала! Собой ради врага жертвовала! А я… Я смогла бы так?

Что-то изменил во мне этот сон, а вчерашний допрос абсолютно точно сломал. Не всю меня, а что-то очень важное внутри меня, потому что я их боюсь. Наверное, так же мутанты относятся к Службе, как я сейчас — мне страшно. Как я буду работать и буду ли, не знаю. Мне кажется теперь, что я им нужна только затем, чтобы мучить… Лучше бы я в ассенизаторы пошла, там было бы противно, но не так страшно, а теперь-то что, теперь уже поздно…

Я медленно сползаю с кровати, но встать не могу. Интересно, как я вчера попала в свою комнату? И почему я голая? Кажется, я не помню ничего, что было после того, как меня избивали. Непонятно за что и с таким остервенением… Неужели, это и есть «выбить самостоятельность»? Я не хочу… Я знаю, что никто не спросит и прав на свои желания у меня больше нет, но не хочу. Могу я хотя бы тут, наедине с собой, не хотеть? Даже если это ничего не изменит…

Почему у меня такое чувство безысходности, ведь меня же лупили все детство? Может быть, это из-за той мутантки? Или, может быть, я просто что-то забыла? Опять не знаю, но самое страшное, что даже спросить некого. У меня нет близких, друзей, вообще никого нет, я одна-одинешенька и никому не нужна. Наверное, действительно поэтому. Другим-то можно пригрозить семьей, родными, а мне… Поэтому они решили запугать. Да, точно!

Значит, подобное будет продолжаться, пока я не сойду с ума. Они же вряд ли остановятся, значит… Жалко, на самом деле. Совсем недавно я мечтала стать сильной, отомстить, сейчас же понимаю, какой наивной была всего несколько дней назад. Меньше недели же прошло, с тех пор как я пересекла порог Службы, а уже растеряла и наивность, и веру в то, что Очистка на благо обществу. Как они это сделали, я и не понимаю, но теперь мне просто страшно.

Фелис не любят воду, но душ иногда нужен. И сейчас, глядя на покрасневшую воду, я плачу. Я плачу о своих разрушенных надеждах, о своей никому не нужной жизни. Я жалею сейчас, что родившей меня не дали загрызть котенка. Чем я ее так прогневила, еще даже не открыв глаза, чем? Я никогда этого не узнаю.

В моей жизни нет ничего и никого, кому бы я была бы дорога. Нет никого, кто дорог мне. Зачем я живу? Отчего открываю глаза утром и закрываю их вечером? Зачем и кому это нужно? И вот в этот момент я понимаю зачем — им же нужно на ком-то тренировать издевательства, потому что мутантов, скорее всего, на всех не хватает. Значит, я фелис для битья? От этой мысли мне становится холодно.

С трудом натянув на себя одежду, держась за стенку, я медленно иду в сторону столовой. Надо поесть, чтобы были силы на восстановление. Регенерация у меня быстрая, быстрее, чем у других, насколько я знаю. Может быть, именно поэтому избили именно так? Или еще вариант — им просто нравится, когда кричат, срывая голос. Но тогда, получается, меня просто в игрушки выбрали? Не дай Великая!

До столовой добираюсь как в тумане, но поесть надо — от этого регенерация зависит. Чуть не упав у окошка раздачи, получаю свой сегодняшний… судя по времени, обед. Что бы это ни было, это моя единственная на сегодня трапеза, потому что на другую приползти сил у меня не будет. Ой, у меня же аптечка есть! А в ней мазь специальная, которую мне подарила учительница в школе, когда я вот в таком же состоянии пришла на урок.

Значит, получается, не во мне дело? Не я такая противная?

Глава седьмая

Милалика

Мастер Тагор внимательно меня выслушивает, а потом просто показывает на того самого ребенка, у которого ушки. Получается, это котенок, что ли? Мастер дает мне посмотреть на ребенка, ожидая какой-то реакции, но я не понимаю, чего он хочет.

— Посмотри на девочку, — просит меня мастер. — Разве она несчастна?

— Но это же лагерь! Это очень страшное место! — восклицаю я.

— Возможно, ее жизнь еще страшнее, — резонно замечает Тагор. — Смотри не на вещи, а на нее. Видишь, как она тянется, как смотрит?

— Мы можем как-то изменить реальность? — интересуется Сережа. — Ну, чтобы у любимой не было такой ассоциации.

— Боюсь, что нет, — качает головой наш наставник. — Малышка уже вцепилась в нее, для нее она правильная.

— Это я все натворила? — тихо спрашиваю его, уже желая поплакать.

— Нет, Милалика, — Тагор вздыхает. — Это малышка сотворила, просто пространство снов подобрало в твоей памяти наиболее близкое ей окружение.

— Значит, она в лагере живет? — ошарашенно спрашиваю я.

— Необязательно, — отвечает он мне. — Просто ее реальность может быть намного страшнее лагеря.

Я задумываюсь, пытаясь представить себе что-то, что может быть страшнее Освенцима. Фантазии не хватает, я просто себе подобного представить не могу, а вот Сережа хмурится. У него есть какая-то мысль на эту тему, но вот какая именно, я не понимаю.

— Посмотри, любимая, их только бьют, а ведь… — начинает муж, и тут до меня доходит — действительно, мы видим только избиение защищающей малышку девочки, но нет ни опытов, ни ядов, ничего.

— Значит, это то, что она испытывает в реальности, — кивает мастер. — Ни о чем другом, кроме избиения и сжигания, девочка не знает.

Значит, в реальном мире этого ребенка ее могут сжечь и сильно избить, ведь именно от этого ее и защищают… здесь. Кроме того, малышка-котенок уже уцепилась за девочку, называя ее мамой. Это значит, что там,