осталась только лампа над головой палача. Князь вошёл в темноту, не задетую огнём фонаря, и, растворяясь в чёрных промежутках между повозками, появлялся из ниоткуда, через мгновение впиваясь в шеи стражей, бросал их в овраг, резал глотки лошадям и хохоча как безумный. Храмовники боялись каждого шороха, каждой тени — и это сыграло с ними злую шутку. В конце концов они прирезали одного из жрецов, впопыхах вылетевшего из-под телеги. Палач-очиститель метался в ярости от одной повозки к другой, пытаясь поймать князя, а тот лишь хотел, чтобы им двоим никто не помешал.

Северин вышел из тени низко, почти стелясь над землёй как утренний туман. Тяжелый, с широким лезвием клинок палача ударил туда, где он был мгновение назад. Северин оказался на дереве, материализовавшись под густой кроной. Он оттолкнулся от тяжелой ветви и прыгнул на палача. Белое стекло фонаря вспыхнуло, обжигая кожу словно серебро, но Северин уже впился когтями в плечи неповоротливого очистителя и рванул клыками его плоть, чтобы попросту причинить ему как можно боли и заставить истекать кровью. Палач качнулся, но удержался на ногах. Он был слишком тяжел, чтобы упасть, словно голем, выкованный из мяса. Он вонзил меч в землю и попробовал сорвать Дорна со спины, но его собственная сила стала для него помехой: широкие плечи и тяжёлые руки не позволили ему дотянуться до врага. Северин сломал древко знамени, на вершине которого висел фонарь и метнул его подальше в лес. Сам он тут же растворился, предварительно исполосовав здоровяку спину своими бритвенно острыми когтями. Палач, изрядно запыхавшийся, снова схватился за меч и стал им размахивать безо всякой причины. Способность Северина растворяться в темноте застала его врасплох: он думал, что противник может быть где угодно и, в сущности, был прав.

В конце концов, когда палач-очиститель окончательно вымотался, Северин закончил игру. Из темноты прилетело первое копьё и впилось палачу под рёбра. Второе пробило бедро. Третье ударило в грудь и вышло с другой стороны. Палач рухнул на колени, запрокинул голову и так и остался. Он стал похож на гротескную статую.

На поле боя стало тихо, но некоторые сердца ещё бились. Князь вспомнил о жрецах, переговаривавшихся в повозке.

— И почему же вы не вступили в бой вместе со своими храмовниками, трусливые крысы? Ах! — театрально ахнул он, — Вы что, не верите в собственные молитвы?!

Жрецы попытались уйти тихо и уже приближались ко второй повозке. Дрожащими руками они держали перед собой серебряные чаши с пеплом. Но был и ещё один, Северин упустил его из виду сперва. Убийца вышел к нему из мрака, оказавшись ровно лицом к лицу. Жрец был старый, но не дряхлый. Лицо сухое, нос острый, губы тонкие. На его рясе не было следов старой крови — только серая пыль у рукавов. Он не был ни палачом, ни солдатом.

— Северин Дорн, — сказал старик.

— О, ты знаешь моё имя. Я польщён. Почему не остались погостить в Дорнхольде?

— Не время для шуток, молодой князь. Ты был лишён имени и так было нужно! Зачем ты вернулся?! Неужели у тебя не хватило воли исправить это недоразумение природы?

Северин улыбнулся.

— Вся ваша религия, весь ваш институт — вот что на самом деле недоразумение.

Но старик не отступил.

— Ты не ведаешь, что творишь!..

— О, эту фразу можно было бы смело приписать каждому из вас, так в чём же проблема?

— Кровь твоих предков служила печатью. Пограничная марка, охрана рубежей — всё это лишь ширма, они не были королями и героями. Их кровь и твоя кровь — это печать! Не в прямом смысле, конечно нет, но по сути своей так и было. Она закрывала проход, через который мёртвые могли вернуться на землю, а следом за ними…

— Белый опарыш из Помойной Ямы?! — Северин захохотал.

Старик впервые дрогнул, осознав, что Северин всё знает.

— Белая Бездна даёт покой душам, — сказал он. — Конец страданиям и конец одиночеству для тех, чья душа не упокоилась вместе с телом.

— Вы просто уничтожаете людей и саму память о них, — прошептал Северин, играясь с длинными седыми волосами жреца.

— Личность — это всего лишь болезнь, присущая живой плоти.

— Как удобно философствовать, находясь по ту сторону власти, старик. Вы убиваете людей, сжигаете их дома, крадёте погребённые останки, чтобы потом объяснить, что вся память о них как будто бы и не нужна, ведь память — часть личности, а личность — болезнь плоти? Меня от вас воротит.

Старик поднял чашу, внутри которой покоился пепел, перемешанный с серебряной пылью.

— Не смей трогать меня, умертвие. Я пытался убедить тебя, но вижу, твои уши и глаза закрыты.

Северин посмотрел на чашу.

— Чьи это останки?

— Очищенные останки младшей ветви. Кости твоих предков будут очищены в главном храме Бездны и ты этому не помешаешь!

Северин схватил старика за горло, но тот успел плеснуть пепел ему в лицо. Боль охватила его рассудок, она была жгучей и острой. Белый пепел въелся в кожу, в глаза и губы. Северин отшатнулся и зашипел, чувствуя, как кожа на щеке расползается, разъедаемая серебром. Старик начал было читать молитву, но Северин пробил ему ребра голой рукой, сжав старческое сердце в кулаке. Момент — и оно лопнуло. Старик беззвучно захлопал ртом, как рыба, пытаясь напоследок вымолить благословение у Бездны.

— Попросишь прощения при встрече со своим Богом, — утешил его Северин.

Он пил его кровь дольше обычного. Старик оказался крепким и живучим. В его памяти Северин увидел старых Дорнов на скале. Дорнхольд ещё не был возведён — откуда у старика такие образы. Что это — отпечатавшиеся в памяти легенды? Дорны стояли с разрезанными ладонями вокруг чёрного камня, под которым ощущалось тяжелое движение. Их ритуал доставлял явное мучение Белой Бездне, лишая её способности поглощать души и расти, напитываясь мощью.

Потом он увидел Варенция у стола. Его сухой палец шуршал поверх списка. Там значилось его имя — Северин Дорн, Старшая Кровь. Приговорить к казни с последующим лишением наследия и прерыванием старшей ветви рода. Рядом — канцлер Тир.

— Если старшая кровь вернётся, — спрашивал Варенций, — камень Дорнхольда станет опасен?

— Дорнхольд всегда был опасен, — спокойно отвечал канцлер, — просто до сих пор он спал, нам удалось усыпить их кровь.

Северин открыл глаза. Тело висело в его руках пустое, лицо стало серым. Нить души его ушла в землю. Он бросил тело к колесу и подошёл к клетке. Полотно с разомкнутым кругом покрывало груз, но князь сорвал