Князь положил письмо назад.

— Ты торгуешь чужими страданиями. Каково тебе?

— Страдания, не страдания, эту бумагу всё равно сожгут. Кому какое дело? Это ведь преступники. Или будешь рассказывать мне, что все они невиновны? А у меня детишки, как и у всех. И как у всех, эти детишки хотят кушать.

Северин слышал как бьётся его сердце — ровно, привычно. Так бьётся сердце у тех людей, которые давно смирились с грязью своей души и теперь каждый плохой поступок для них — просто рутина.

Он оставил старика с его исповедями в покое и отправился дальше. На следующей улице стояли дома плакальщиц. Двери их жилищ были окрашены в черный, а занавески окон — в белый. Многие из них сидели у окна, ожидая нанимателей. Они продавали свою скорбь так же, как шлюхи продавали свои тела. Молоды и старые, красивые и беззубые, с причудливо выбритыми висками и с нарисованными слезами под глазами. Многим из них приходилось рисовать слёзы. Дело было в том, что только молодые плакальщицы могли плакать по-настоящему. Их готовили за пределами Мёртвого Колокола, и готовили на искренности и сочувствии к чужому горю, но… когда они попадали сюда, их чувства довольно быстро притуплялись на фоне того, скольких мертвецов каждый день им приходилось оплакивать. Поэтому они рисовали слёзы, обводили угольками глаза так, будто обводка растеклась под глазами и шли на всякие иные хитрости.

Северин остановился у открытой двери. Внутри девочка, едва подготовленная плакальщица, перенимала опыт старой плакальщицы. Ей было едва ли шестнадцать. Наставница била палкой по столу всякий раз, когда плач звучал недостаточно убедительно.

палкой по столу всякий раз, когда плач звучал недостаточно убедительно.

— Не так! — вопила она прямо в лицо девочке, — У тебя козёл умер или кормилец?! Это огромная разница, тупая ты ослица! За оплакивание кормильцев платят втрое дороже, поймы это! Включи уже голову!

Девочка стала рыдать усерднее. Северину показалось, что урок наставницы был усвоен хорошо.

Когда ищешь причину безумия, достаточно нащупать трещину, через которую видна боль безумца, сделавшая его таким. Но этот город не был безумным. Это раздражало Северина больше всего — здесь всё было устроено разумно и очень правильно.

Наконец Северин добрался до центральной площади, где и располагался Мёртвый Колокол — сооружение, именем которого был назван этот чудесный город. В детстве Дорн представлял его колоколом на вершине могучей башни, но по итогу никакой башни не оказалось. Колокол висел под каменной аркой, похожей на исполинские крепостные ворота. Под ним назодился широкий круглый помост, выложенный белым камнем. Камень был вытерт до блеска тысячами ног и коленей. Над помостом висела тяжёлая железная балка с крюками, блоками и цепями. По краям этой площади стояли столы палачей, чаши жрецов и прочий хлам.

Колокол был огромен. Его отлили из черного металла. Мастера покрыли металл особым образом, благодаря которому инструмент получил подобие мраморного окраса — в его черноте виднелись белые прожилки. При этом покрытие не сказалось на акустических свойствах. По нижнему краю колокола были выбиты слова:

"Звон Мёртвого Колокола открывает Дверь. За дверью — путь к Милости. Милость есть конец всех страданий".

Северин долго стоял, глядя на эти слова. В конце концов он не выдержал и тихо рассмеялся. Один из проходивших мимо жрецов обернулся и с негодованием в голосе спросил:

— Милость Белой Бездны вызывает в вашей душе смех, господин?

Северин повернул к нему лицо так, чтобы капюшон закрывал его глаза.

— Мне смешно от того, что вы называете прожорливую пасть хтонической твари дверью к милости, жрец, — спокойно ответил он.

Жрец шарахнулся назад, закрыв приоткрывшийся от удивления рот своей ладонью, но очень быстро пришёл в себя и с ещё большим негодованием заявил высоким, тонким голосом:

— Придержи язык, путник! В этом городе казнят и за меньшее!

— Тогда ты уже давно должен быть мёртв, — тихо прошептал Северин, отворачиваясь.

Жрец хотел переспросить, что сказал его собеседник, но на дальней стороне площади служители Бездны стали бить в малые колокольцы. Люди зашевелились — лавки начали закрываться, плакальщицы вышли из своих домов стройными линиями, а стража оттесняла толпу к каменным ограждениям. Писцы заняли места за своими длинными столами и разложили чернильницы.

Белая Бездна готовилась к завтраку. Северин почти чувствовал это всем своим нутром.

Вывели первую колонну осуждённых. Их было слишком много для обычной казни. Преступники, носящие на своём лице клеймо, должники в серых рубахах. Были и больные, которых вели под руки. Нищие, собранные у городских канав. Северин приметил троих мужчин в поранной дворянской одежде, это были политические пленники. Их гордая осанка была сломлена обстоятельствами. Женщины с выбритыми головами, старики на носилках, которых солдатня тащила так же бережно, как таскают мешки с зерном.

Над площадью поднялся низкий голос главного жреца. Он говорил нараспев, так мелодично и красиво, что даже Северин заметил это. Человек, занимающий подобную должность, обязан обладать огромной харизмой, иначе скорбь возьмёт верх над счастьем.

— Сегодня Белая Бездна примет тех, кого не принял этот мир, — начал он трагично, с сочувствием к тем, о ком он говорил, — Грешные и бесполезные. Опасные!.. и больные. Отринутые и виновные! Там, внизу, всего того, из-за чего вы претерпеваете эти лишения, не будет! Ни долгов, ни измен, ни голода — внизу этого нет! Внизу вас ждёт покой…

Толпа ответила:

— Милость есть конец всех страданий.

От отвращения Северина даже передёрнуло. Стойкое желание устроить резню прямо здесь, в толпе, становилось непреодолимым.

Первого приговорённого заставили встать на колени. Писец зачитал имя, назвал причину казни, описал имущество и пригласил плакальщицу и оплатившего её услуги родственника. Палач сделал работу быстро — плакальщица зарыдала как по команде. Даже дрессированные собаки не выполняют команды так четко и быстро. Палач оттолкнул тело своим сапогом и оно упало в сторону. Кровь потекла по белому камню в узкий желоб. Никто кроме Северина не видел душу, бледной тенью поднявшуюся из тела. Она задержалась над лицом мертвого, будто казнённый ещё не понял, что с ним произошло, а потом, не в силах сопротивляться зову Бездны, ушла под землю.

Северин протолкнулся через толпу к самому краю площади, к месту, где край белого камня был у самых ног толпы. Люди в толпе шикали на него, решив, что он нарушает порядок. Он не слушал — душа уходила сквозь камень и он хотел успеть. Достигнув края плиты,