Замок Эрданов совсем не похож на белоснежный Ордонанс, где всё выверено и стерильно. Здесь стены тёмные с глубокими нишами и узкими проходами, будто сам камень сжимает пространство. На каждом пролете висят золотистые гобелены, гербы рода мерцают даже в полумраке, и от этого кажется, что они наблюдают за каждым шагом. Света мало, и потому шаги звучат громче, чем хотелось бы, эхом отражаясь от камня.

Мы сворачиваем за угол и я замечаю слева, в полутени, между лестницей и дверью в подсобку, стоят две служанки. Одна из них, пониже, склонилась к подруге, в руках держит корзину с бельём, другая чуть старше, у неё измятый передник, глаза настороженно бегают по сторонам.

— Селли так и не вернулась? — нервно шепчет та, что держит корзину,

— Нет, уже три дня сидит в темнице, — отвечает другая, та, что старше. — Если кто узнает, что мы тут обсуждаем, и нам не поздоровится. Король не пощадит, сама знаешь. Если он Селлу велел наказать за пролитое вино, то что с нами будет? Вот тебе и их справедливость.

— Я всё надеюсь, что принц Дариан будет не таким, — шепчет первая, сжимая корзину так, будто та может её защитить. — Говорят, он мягче отца, спокойнее. Может, при нём хоть дышать станет легче.

Вторая коротко усмехается, но в этом звуке нет радости, только усталость.

— Не надейся, — отвечает она тихо. — Сегодня он выбрал себе хладницу. Значит, станет таким же, как они все.

Они замолкают почти одновременно, заметив нас. Я чувствую, как их разговор обрывается резко, будто ножом, и обе поспешно опускают головы, делая вид, что заняты делом. Риан проходит мимо, даже не поворачивая головы, и служанки буквально вжимаются в стену.

Я иду дальше, и эти слова цепляются внутри сильнее, чем я ожидала. Пролитое вино, темница, страх за лишнее слово. Здесь наказывают не за зло, а за неловкость и за случайность? Чем ближе мы уходим от тронного зала, тем яснее становится, что под всей этой роскошью и гербами скрывается не порядок, жестокость, к которой все уже привыкли. И почему тогда хладница короля не удержала его от такой глупой жестокости? Нас учили быть рядом, чтобы господин не поддавался злости, чтобы он принимал решения хладно и справедливо. Но если из-за опрокинутого вина человека сажают в темницу — значит, здесь что-то не так.

Я не задаю вопросов Риану, просто смотрю себе под ноги и считаю шаги по памяти: прямо, потом направо и немного вниз. Но когда мы доходим до перекрёстка, он не сворачивает, как положено, а идёт в противоположную сторону, туда, где мрак становится плотнее, где исчезают окна и остаётся только тусклый свет факелов, колышущийся на стенах.

— Выход в другой стороне, — напоминаю я, останавливаясь на полшага.

Риан бросает на меня взгляд через плечо.

— Я не собираюсь тебя отпускать, эрида — говорит он просто, словно сообщает о погоде. — Такой приказ его Высочества. Ты должна идти за мной.

— Куда?

Риан разворачивается ко мне полностью. В полумраке факелов его лицо кажется строже, чем раньше.

— Туда, куда тебе велено, — отвечает строго. — И я советую не создавать лишних проблем. Ни себе, ни мне. Я здесь не для разговоров и не для уговоров. Идем.

— Это из-за того, что произошло? — спрашиваю я, чуть тише. — Из-за того, что меня не выбрали. Вы собираетесь меня наказать?

Он смотрит на меня несколько секунд, будто решает, сколько мне позволено знать, затем слегка выдыхает.

— Если бы речь шла о наказании, — говорит он, — тебя бы уже вели другие люди и другим путём. Идём, эрида. Не усложняй. Если ты попытаешься уйти или задержаться, мне придётся применить силу. Я бы предпочёл обойтись без этого.

— Тогда куда мы идем? — слова срываются быстрее, чем я успеваю их удержать. — Моя наставница…

— Ты идешь со мной, эрида и это не обсуждается. Или тебя в Ордонансе не научили слушаться приказов старших?

Я сжимаю губы. Внутри поднимается что-то колкое, смесь тревоги и упрямства, но Риан бросает на меня колющий взгляд, и становится ясно, что добиваться ответа бессмысленно. Я продолжаю следовать за ним, стараясь не отставать, но и не подходить слишком близко, будто между нами должна оставаться невидимая граница на случай, если вдруг он передумает быть вежливым.

Мы минуем лестницу, сворачиваем в просторный холл и вдруг до меня доносится звук от которого внутри, что-то вздрагивает. Сначала кажется, что это обман слуха, эхо в камне или игра воображения, но с каждым шагом звук становится отчётливее. Это не шум и не голоса, не шаги и не скрежет металла. Это музыка.

Мелодия тянется глубоко и глухо, в ней сплетаются боль и странная, почти ноющая надежда. Я различаю звук клавиш и в каждой ноте чувствуется что-то мрачное и слишком личное. Так играют не для слушателей и не ради красоты. Так играют для себя, выплескивая сразу все, что некуда больше деть: тоску, страх, радость и сожаление. И чем ближе мы подходим, тем сильнее музыка давит на грудь и я понимаю, что мы направляемся прямо к ее источнику.

Риан останавливается у одной из дверей и открывает её.

Звук становится громче, вырывается в коридор и захлёстывает с головой. Я успеваю уловить всего один резкий аккорд и в ту же секунду музыка обрывается. Наступает тишина.

Внутри полумрак. Высокие окна завешены бардовыми шторами, и лишь одна полоса света падает на черный рояль в центре комнаты. Крышка открыта, клавиши ещё чуть вибрируют. За инструментом сидит мужчина. Я вижу только профиль. Длинные темные волосы небрежно стянуты лентой в низкий хвост, плечи расслаблены, пальцы все еще лежат на клавишах.

— Я привел ее, как велели, — произносит Риан за моей спиной, проталкивая меня внутрь и закрывая дверь.

Мужчина за роялем медленно оборачивается, и в этот миг мне кажется, что в комнате становится совсем тихо. Передо мной сидит… Дариан. Я почти уверена, что Риан ошибся дверью, что меня снова привели к наследнику, если бы не одно ощущение, которое сразу все перечеркивает. В его лице нет той мягкости, что была утром. Ни следа усталой доброты, ни тени спокойствия. Взгляд холодный, прищур острый, тревожный, будто передо мной не человек, а обнажённая опасность. От него исходит напряжение, готовое сорваться в любой момент, и я понимаю это раньше, чем успеваю