чувств в этой тишине звучал отчаянно звонко, вторя сердцу, исполняющему тревожную песнь фортиссимо. – И ты все это время прятал ее под пиджаком? Безумец!

– Твой брат будет в ярости, если узнает.

– Он лично вынес часть моих книг! Папенька чудом уговорил maman пожертвовать их библиотеке, а не сжигать. Поверить не могу, что ты достал ее для меня. Ах, какой же ты замечательный, Жорж. – Все еще прижимая книгу к груди, она обняла его одной рукой, прильнув щекой к острым ключицам. Он замер и лишился каких бы то ни было сил. Большие и ставшие такими слабыми руки безжизненно зависли в воздухе не касаясь приникшей к нему девушки. – Оставайся всегда рядом со мной. Боюсь, у меня нет друга ближе, участливее и искреннее, чем ты.

– Всенепременно, Сусанна. – Собственный голос звучал так, будто принадлежал незнакомцу. Всего два слова, но сколько силы они имели над ним, сколько счастья и страданий могли принести. Словно самому себе в утешение, всего на несколько лихорадочно сладких в своем забытье мгновений он все же обнял ее в ответ и затем ушел. Жорж знал, что, прежде чем вернуться домой, вновь остановится у простенькой входной двери и взглянет на палисадник, в котором среди скучных, по мнению Сусанны, лечебных трав выращивал пару розовых кустов. Только для нее.

* * *

Спертый воздух, предвещавший грозу, словно давил на плечи ростовцев. Непогода была бы очень невыгодна в этот день, и все смотрели в пасмурное небо с легкой тревожностью, отдающей страхом услышать оглушающий шепот дождя вместо манящего шелеста выигранных купюр. Тяжелый запах пыли, лошадей и парфюма зрителей всех сортов оседал в легких. Для Осипа скачки стали неожиданным новым развлечением. В руках, подобно осенним листьям, шуршали пестрые боны[13] разного номинала, грея новыми надеждами. Если бы он знал о существовании такой легализированной азартной игры на деньги, не обременяемой укоряющим взглядом Агаты, то примкнул бы к Обществу гораздо раньше и с большей охотой.

Старшая Фаворова подобного восторга не испытывала – она то выглядывала кого-то в толпе, то смотрела себе под ноги и задумчиво молчала. Столь сложные проявления эмоций у женщин всегда пугали юношу, а когда дело касалось Агаты, он и вовсе чувствовал какую-то крайнюю степень беспомощности, так что предпочитал игнорировать любые странности в поведении. Чтобы отвратить свое внимание от греха подальше, он решил прошерстить толпу на предмет знакомых лиц. Озираясь по сторонам, Осип, конечно, имел глуповатый вид, но любопытство было сильнее правил хорошего тона. С мест в верхней части трибуны можно было видеть лишь соседей по бокам и нижнюю ложу, своей площадью полностью прикрывающую партер.

Он был не одинок в своих исканиях. Анна Петровна, в слишком открытом для столь ветреного дня платье, подавала какой-то необычный знак старшему Рацу: развернув ладони тыльными сторонами наружу, она изображала указательными и средними пальцами что-то, похожее на сердце. Всей этой сложной конструкцией Анна Петровна на миг кокетливо подперла подбородок перед тем, как перевести взгляд на готовящихся скакунов.

Донские лошади даже в лишенный света день лоснились, словно Дон, когда солнце в зените. Крупный рост, шелковые гривы – воплощение силы и грации. Они завораживали своей красотой и привлекали внимание всех пришедших, даже тех, которые имели исключительно коммерческий интерес. Юлий про себя решил, что видеть этих животных присмиренными в пыли, а к концу скачек еще и в мыле, бесконечно жалко. На фоне диких степей они бы смотрелись живее, и даже если бы у них были ездоки, то разве что казаки, свободный народ с горячей кровью, а не франты, борющиеся за титул, деньги и славу.

Он чувствовал, что Агата Львовна где-то рядом, и занимал свою голову чем угодно, лишь бы не мыслями о том, чтобы подойти и вновь показаться назойливым. Она не была похожа на парижских женщин, да и на русских дворянок и купчих походила пока мало. Что-то в ее поведении – в том, как сурово она умела глядеть, услышав что-то неприятное, как глубоко задумывалась с невыразимой словами тоской, – отдавало непобедимой русскостью, привкусом чая из листов смородины и бузины и сладостью малинового варенья поздним летним вечером в беседке благоухающего сада. При этом она же, в своем траурном тяжелом одеянии, не скрывающем тонкости рук и стана, напоминала ему чужестранный готический собор с его линиями, устремленными вверх, наружной строгостью и внутренним светом, проникающим через цветастые витражи. Агата оставалась загадкой и порождала в его воображении множество художественных образов, разных по своей сути, но при этом единых в сложности и естественности красоты.

Тем временем скачки начались. Юлий поставил на единственного представленного вороного, потому что среди рыжих донских тот казался белой вороной. Его старший брат сделал ставку на третий номер, который внушал в глазах остальных меньше всего надежд. Ход экстравагантный и попахивающий подвохом, как и авантюра с «Обществом летучих мышей». Юлий понимал брата чуть ли не лучше самого себя и уже не искал в каждом ящике двойное дно, опасаясь того, какие мотивы скрыты в глубине. Он вернулся из Франции в надежде, что заверения старшего о том, что он изменил свои взгляды, на этот раз правда. Но полного доверия не было, и получать удар в спину не хотелось. Юлий не понаслышке знал – даже если ты готов, все равно каждый раз до жути больно.

Погода вторила мрачным настроениям младшего Раца. Молнии угрожающе разрезали налитое свинцом небо хлесткими кнутами. Гром, казалось, грохотал с такой силой, что становилось непонятно, приводит в движение землю под ногами он или галоп лошадей. Вороной начал заметно отставать. Лошадь мотала головой из стороны в сторону, переходя на трусцу. Остальные участники уже пересекли финишную черту, преодолев круг, но лошадь, на которую ставил Юлий, казалось, окончательно перестала слушаться наездника. Шпоры остервенело врезались в уже израненные бока, но вороной продолжал плестись так же медленно, будто сопротивляясь неведомой силе – пока в одно мгновение вдруг не взбесился. Послышалось терзающее душу громкое ржание, в небе сверкнула молния, лошадь встала на дыбы и сбросила наездника, после чего направилась прямо на трибуну. Треск деревянной ограды смешался с криками и топотом людей, убегавших с ипподрома.

Хаос охватил весь партер, когда в сердце шторма показалась маленькая темная фигура. Лошадь, которая уже почти уничтожила перила, встала на дыбы и издавала жалобные звуки, кричащие о страхе перед чем-то ужасающе огромным, что не под силу одолеть даже столь сильному созданию. Девушка плавно подплыла к тому, что осталось от грани, разделявшей трибуны и поле, и