и Амрэй переглянулись, будто решая, стоит ли вообще пытаться ответить.

— Никто точно не знает, — начал Кай, скрестив руки на груди. — И мало быть избранным, чтобы получить доступ к этим знаниям. Всё, что известно большинству магов, — это легенды. Инквизиция и Абсолютный Разум существуют настолько давно, что их природа покрыта тайной.

Амрэй, нахмурившись, сел напротив Окси и, переплетя пальцы, посмотрел на неё.

— Я пробовал. Искал информацию в запрещённых книгах из библиотеки Инквизиции, — начал он медленно, будто каждое слово давалось с трудом. — Там были ритуалы, описания темных магий, отголоски древних легенд. Но ничего конкретного. Ни намёка на то, что представляет собой Абсолютный Разум или что движет жрецами.

— Если ничего нет даже там, — подхватил Кай, его голос был более напряжённым, — это значит, что знания тщательно охраняются. Максимально. Только самые высокопоставленные из Инквизиции могут знать правду, если она вообще существует.

Окси нахмурилась ещё сильнее. Её пальцы нервно теребили подлокотник кресла.

— Но как можно служить тому, о чём ничего не знаешь? — прошептала она, но в её голосе слышался упрёк.

Кай вздохнул, будто хотел сказать что-то, но не нашёл нужных слов. Амрэй ответил вместо него, его голос прозвучал низко и спокойно:

— Это больше похоже на культ, чем на магическую организацию. Люди верят, потому что так принято. Потому что их так учили с рождения. Потому что это удобно для поддержания порядка.

Слова повисли в воздухе, их смысл ударил, словно камень, в замершую тишину комнаты. Окси смотрела на Амрэя, её взгляд пылал.

— А вы? — наконец спросила она. — Вы верите?

Амрэй опустил глаза, но не ответил. Кай лишь фыркнул, но тоже ничего не сказал. В комнате вновь воцарилась напряжённая тишина, наполненная невысказанными мыслями и давящей неопределённостью.

Глава 17

Кай спал, опустив голову на скрещённые руки, лежавшие на столе. Его дыхание было ровным, почти незаметным, но в комнате оно звучало особенно ясно — единственный звук среди звенящей тишины. Лунный свет, пробивающийся сквозь тонкую завесу штор, скользил по его лицу, вырисовывая тени под глазами.

Амрэй стоял у окна, опершись одной рукой о подоконник. Его другая рука нервно теребила серебряный ободок кольца на пальце, будто в этом движении он искал ответы на свои невыразимые вопросы. За окном город спал, и лишь редкие фонари размывали тьму, создавая странную игру света и теней. Его взгляд был устремлён вдаль, но он ничего не видел, поглощённый собственными мыслями.

Окси сидела в кресле, её тонкие пальцы крепко вцепились в подлокотники, но всё же её тело покачивалось из стороны в сторону, будто она пыталась найти ритм в этой гнетущей тишине. Волосы падали на лицо, скрывая выражение её глаз, но тень, дрожавшая на её щеке, выдавала, что она не могла найти покоя.

Никто не говорил.

Каждый был замкнут в собственном мире, который казался одинаково пустым и переполненным эмоциями. Только слабый скрип кресла и мерный шум далёкого ветра за окном нарушали эту безмолвную сцену, где воздух казался плотным, как перед грозой.

Тишину разрезал едва слышный голос Окси, словно ветер шепнул в комнате:

— У меня завтра концерт.

Её слова прозвучали неожиданно, почти неуместно в этом напряжённом спокойствии. Амрэй оторвался от созерцания улицы и обернулся к ней. В его взгляде промелькнула тень удивления, но он быстро спрятал её за маской привычной сдержанности.

— Я буду тебя сопровождать, — негромко произнёс он, его голос прозвучал твёрдо, словно решимость в его словах была неизменной истиной.

Окси подняла голову, её глаза встретились с его на долю секунды, но затем снова устремились в никуда. Она ничего не ответила.

Молчание вновь заполнило комнату, густое и давящее, словно вода, в которой они все погрузились и не могли выбраться. Кай всё так же спал, не замечая происходящего. Окси снова начала медленно покачиваться, будто пытаясь согнать тревогу. Амрэй вернулся к окну, но его взгляд теперь блуждал по отражению в стекле, задерживаясь на силуэте девушки в кресле.

Они сидели в этой тишине, где каждое несказанное слово эхом било в сердце, но никто не решался его произнести.

Амрэй, стоя у окна, глубоко вздохнул, как будто собирался сказать что-то важное. Он повернулся к Окси, его лицо было мрачным, а голос прозвучал глухо:

— Прости.

Окси медленно подняла на него взгляд, её глаза оставались непроницаемыми. Она смотрела долго, изучающе, но не сказала ни слова. Амрэй отвёл взгляд, словно не выдерживая её молчаливого приговора.

— Прости за то, что лишил тебя девственности, — произнёс он с явным трудом, будто слова обжигали язык. — Я хотел впечатлить тебя с собой.

На долю секунды тишина стала ещё тяжелее, но потом уголки её губ дрогнули, и Окси внезапно усмехнулась.

— Не в обиде, — сказала она с легким, почти насмешливым равнодушием, но в глазах мелькнуло что-то, что Амрэй не смог понять.

Некромант нахмурился, обдумывая её реакцию, но затем спросил:

— Ты когда-нибудь пробовала избавиться от своей дамнации?

Окси покачала головой, её лицо вновь стало серьёзным.

— Нет. Я не знаю как. Да и смысла… — она осеклась, но не стала договаривать.

Амрэй подошёл ближе, его голос стал мягче, но твёрдость намерения была очевидна.

— Мы с Каем могли бы попробовать. Вернуть тебя… полностью человеческой.

Она подняла на него взгляд, в котором смешались недоверие и усталость.

— Это возможно? — прозвучало тихо, словно ей было страшно услышать ответ.

Амрэй кивнул, хоть в глубине души он знал, что обещание это может стоить ему слишком дорого. Но сейчас это не имело значения.

Амрэй скрестил руки на груди, чуть нахмурившись:

— За результат я ручаться не могу. Это будет риск, и не маленький. Но мы можем попробовать.

Окси не ответила сразу, задумчиво уставившись в одну точку перед собой. Её лицо стало ещё более отстранённым, словно она мысленно пыталась представить себя другой — без дамнации, без этого тёмного бремени.

— Почему ты решила стать певицей? — неожиданно спросил Амрэй, пытаясь хоть как-то разбить тишину. — Хотя, должен признать, это гениальный способ спрятаться на виду у всех.

Её губы дрогнули, словно она собиралась улыбнуться, но вместо этого выдохнула:

— Петь… Это единственное, что я всегда умела. Ещё с детства. А когда меня выбросили, когда я… изменилась, пение осталось. Только голос стал другим — чужим, словно это не я пою.

Её слова прозвучали горько, и Амрэй почувствовал укол вины.

— Люди восхищаются твоим голосом, — подтвердил он, пытаясь смягчить её настрой.

Окси хмыкнула, но в её глазах промелькнула странная смесь благодарности и боли.

— Потому что они не знают, что за этим