Элиана молчала.

Перед глазами возникли рисунки Лиры: крылья, два дракончика под одним большим крылом, высокий силуэт у двери. Она думала, что это детский страх, символ, способ спрятать чувство в картинку. А может, там было не только это.

— И Совет хочет забрать их в пансион?

— Совет считает, что дети с ранним пробуждением должны находиться под присмотром специалистов Совета и наставников родовой дисциплины.

Слово «специалисты» неприятно зацепило, но не нарушало её запрета. В любом случае смысл был ясен без тонкостей: детей хотели увезти из дома, изолировать, сделать удобными для чужого страха.

— На какой срок?

— До весеннего решения. Возможно, дольше.

— Каэль согласился?

Дорн отвёл взгляд.

Ответ был хуже слов.

Элиана медленно поднялась.

— Где его светлость?

— В оружейном зале. Но, госпожа…

Она уже шла к двери.

— Но?

— Если вы хотите спорить с ним сейчас, лучше сначала узнать всё.

Элиана остановилась. Это был разумный совет. Очень разумный. И именно поэтому она заставила себя не броситься к Каэлю сразу.

— Кто знает больше?

— Марта. И его светлость.

— Марта расскажет?

— Если решит, что это поможет детям.

Элиана посмотрела на письмо Совета, лежащее на столе. Закрытый пансион. Древнее право. Пробуждение. Бесчестье. Какие красивые слова взрослые придумывают, когда хотят спрятать детей подальше и назвать это заботой.

— Позовите Марту.

Марта пришла быстро, будто уже ждала.

Услышав вопрос, она долго молчала. Не из упрямства — из осторожности. Подбирала, что можно сказать, не нарушив чужую тайну и не навредив детям ещё сильнее.

— Я видела не всё, — начала она наконец. — Но достаточно.

Элиана ждала.

— Риан впервые сорвался после того, как один из наставников сказал, что Лира слабая. Он разбил не руками. Просто закричал — и окна пошли трещинами. Не осколками внутрь, не так, чтобы кому-то повредить. Стёкла будто сами покрылись белыми линиями. Он испугался сильнее всех.

— Его наказали?

Марта посмотрела на неё.

Элиана закрыла глаза.

— Я?

— Вы велели убрать из игровой всё, чем они могут «довести дом до позора».

Вот почему исчезли рисунки, буквы, игрушки. Не просто каприз. Страх прежней Элианы перед скандалом, превращённый в наказание детям.

— А Лира?

— У неё иначе. Когда она сильно переживает, рисунки иногда… отзываются. Не всегда. Только если она не может сказать вслух. Однажды она нарисовала дверь, и на настоящей двери несколько минут светился такой же узор. Другой раз нарисовала дракончика, и по бумаге побежали маленькие золотые искры. Без огня. Просто свет.

Элиана вспомнила вчерашний рисунок: дверь, две фигуры, щель света.

— Сегодня что-то было?

Марта поняла сразу.

— Нет. Обычная бумага.

Почему-то это облегчило и огорчило одновременно.

— Совет считает это опасным?

— Совет считает опасным всё, что не может сразу поставить в ряд и назвать правильным.

Горькая фраза. Слишком личная.

— А Каэль?

— Его светлость боится не детей, — сказала Марта. — Он боится, что Совет получит повод забрать их силой закона.

— А пансион?

Марта замолчала.

— Он правда думает отдать их туда?

— Он думает, что если сам согласится на временный порядок, то сможет выбирать условия. Если будет сопротивляться полностью, Совет пришлёт решение без права обсуждения.

Элиана провела ладонью по столу. Теперь картина стала хуже и сложнее. Каэль не просто хотел спрятать детей. Он пытался обогнать удар, договориться с теми, кто мог ударить сильнее. Это не делало пансион хорошим. Но объясняло, почему он молчал и ожесточался при каждом разговоре о надежде.

— Они знают? — спросила она.

Марта не ответила сразу.

— Риан слышал часть разговора. Лира, думаю, тоже. Дети всегда слышат больше, чем взрослые думают.

Элиана резко встала.

— Где они сейчас?

— В старой игровой. С Тереном у галереи. Его светлость разрешил им быть там до полудня.

— Я не пойду к ним, — сказала Элиана сразу, увидев напряжение Марты. — Но мне нужно быть рядом.

— Зачем?

— Потому что если они уже слышали про пансион, они могут решить, что это из-за них. Или из-за вчерашней игровой. Или из-за того, что Лира пришла ко мне ночью.

Марта побледнела.

— Вы думаете…

— Я думаю, что дети обычно винят себя даже в чужой глупости.

Они пошли через галерею. Элиана держалась на расстоянии, как и обещала. На повороте к зимнему саду действительно стоял Терен. При виде Элианы он выпрямился, потом быстро сказал:

— Юные господа внутри, леди Рейвар. Всё спокойно.

И в эту же секунду из старой игровой донёсся резкий треск.

Не громкий, не разрушительный, но такой внезапный, что Терен схватился за рукоять меча. Марта шагнула вперёд. Элиана остановилась, потому что первым желанием было броситься к двери, а это было бы ошибкой.

За дверью раздался голос Риана:

— Не трогай!

Потом Лира всхлипнула:

— Я не хотела!

Элиана почувствовала, как внутри всё сжалось.

Терен уже сделал шаг к двери, но она подняла руку.

— Подождите.

— Госпожа, если там опасно…

— Если мы ворвёмся, станет опаснее.

Он замер. Марта смотрела на Элиану напряжённо, но не спорила.

Из-за двери донёсся шорох, скрип стула, потом глухой звук, будто что-то упало на ковёр. Риан говорил быстро и сердито, но слов разобрать было нельзя. Лира плакала очень тихо — так тихо, что от этого хотелось кричать.

Элиана подошла к двери, но остановилась за шаг до порога.

— Лира, — сказала она спокойным голосом. — Это Элиана. Я не войду.

Внутри всё стихло.

— Я слышала, что ты испугалась. Я останусь здесь, за дверью. Если вам нужна Марта, она рядом. Если нужен отец, мы позовём его. Если никто не нужен, я просто постою и подожду.

— Уходите! — резко выкрикнул Риан.

Голос дрогнул на последнем слоге.

Элиана закрыла глаза. Не от боли — от необходимости не ответить болью на боль.

— Хорошо. Я отойду к окну. Дверь останется закрытой.

Она сделала три шага назад, к галерейному окну. Марта тихо встала рядом с ней. Терен остался у поворота, напряжённый и растерянный.

За дверью снова послышался шёпот.

— Я же говорил, — донеслось от Риана. — Нельзя. Теперь они узнают.

— Я не хотела, — плакала Лира. — Он сам появился.

— Тихо!

Элиана почувствовала, как пальцы Мартой сжались на складках платья.

— Что могло появиться? — шепнула она.

Марта ответила почти беззвучно:

— Рисунок.

Дверь приоткрылась не сразу. Сначала внутри долго шуршали. Потом Риан появился на пороге один. Бледный, злой, с такой прямой спиной, будто ему не семь лет, а сорок. В руках он держал лист бумаги, сжатый по краям.

— Это не её вина, — сказал он.

Элиана не двинулась.

— Хорошо.

— И не моя.

— Хорошо.

— И вы не скажете отцу.

Вот оно.

Не просьба. Приказ маленького мальчика, у которого нет власти, но есть отчаяние.

— Я