бегала, косичка одна, бантик набок, вся в книжках. Тетрадочки свои под мышкой – ой, смех один. Сядет, бывало, на ступеньках, ножкой болтает, читает вслух, да как ошибётся – сама себя поправит, умная.

– С книжками не расставалась? – спросил Максим, прикрывая спичку от ветра.

– А что ж. Ей книжка – как другим конфетка. Мать по хате хлопочет, а она уже к букварю тянется: дай, мам. Я ей тогда говорю: читай, девка, книжка корову не съест. А её глазки так и сияют. Я ей «Читалочку» старую принесла – у меня от сына Володьки осталась, так она её, значит, в два дня выхлебала, как воду.

– В библиотеку как пришла? Кто надоумил – школа, учитель?

– Сама дошла. – Кирилловна кивнула. – Подросла – в школу пошла, ровненькая, румяная, язык ловкий. Учителка хвалила: Надя, мол, у нас первая по чтению. Потом книги в дом таскала, аккуратная. Глядь – и уже за столом сидит. Пришёл кто – она ему книжицу в руки: бери, читай, да вовремя верни. И не то чтоб строгая – просто порядок любит.

– Порядок – это хорошо, – согласился Максим. – А парни у неё были?

– Был один, из Сосновки. Слово тонкое, а дело пустое. Обещал – и ветер унёс. Она не плакала при людях, сидела у окна в сумерки, думала. Я к ней как-то: Надя, ну что ты? – Ничего, Кирилловна, живу, – и улыбнётся тихо. И снова к полкам. Вот и вся её любовь тогда – между страницами. А это, знаешь, тоже любовь. Нежная, тихая. Ножом не режет.

– Имя вспомните? – Максим глянул в сторону. – Не надо, если неприятно.

– Да что там имя. Всё прошло. Главное, не сломалась. Сидит себе, людей греет словом. Тёплая она, Надька, не ледяная.

– Сейчас как держится? После смерти мужа.

– Держится. У неё внутри, сынок, как в сундуке: сложено всё – аккуратно, по ниточке. И людям подаст – по кусочку, не жалко, главное, чтоб вовремя вернули.

– Справедливо, – кивнул Максим. – Вижу, жалеете вы её. Непросто тут, в деревне, с чувствами?

– Доля наша, – Кирилловна вздохнула, – одно и то же по кругу. Утром – воду, огонёк, деток собрать. Потом на работу в поле, в контору или в школу – не важно. Вернулась – печь, чугунок, рубашка, иголка. И ещё сердце – чтоб всех пожалеть, всех обогреть. Мужик, он как? Может белую пить, может молчать неделями, а может трудиться – всяко бывает. А баба держит угол. Держит – и молчит. Никто нас не хвалит за то, что пока не завалились где-то в бурьяне. Мы сами себя в душе пожалеем: ну ладно, живы.

– Мужик – существо сезонное, – сухо бросил Максим. – То дождь, то засуха.

– Ага. То так, то этак. А баба, как печь: что бы ни случилось – тепло держит. Не для гордости говорю, для правды.

– Любовь тогда что?

– Любовь – это не «ах» и не «ох». Это когда в хате просторно, как он вошёл, сапоги поставил и не топнул. Когда слово его не камень, а полотенце тёплое: подать, укрыть. Когда молчит, а тебе рядом хорошо, и ты тоже молчишь, не мучишь. А если нет такого – так и одна женщина не пропадёт. Мы терпеливые, да и хитрые понемногу. Бог нам слёзы дал не для жалости, а ненужный песок из глаз выполаскивать.

– Сильно сказано, – кивнул Максим. – А счастье? Измеряется чем – пудами, граммами?

– Маленькими кусочками измеряется. Ребёнок из школы пришёл, цел, нос морковкой: мам, смотри, пятёрка. Муж, если есть, не синяк с базара принёс, а буханку. Соседка не наговаривала, а помогла ведро донесть. Весной птица прокуковала – и ты поняла: дожили. И ещё – чтоб по имени называли, не «эй, бабка». Имя женщину держит, как узелок.

– Имя держит, – повторил Максим. – Возьму на заметку.

– Возьми, оно не тяжёлое. А Надька… Она своё носит аккуратно, как книгу без обложки. Не всем даёт заглянуть – и правильно. Женщине надо всегда трохи оставлять для себя. Иначе растащат по страничке. Когда идёт, то сразу видно: не пустая. Внутри у неё слова живут, истории. Это и держит её. А там уж как выпадет – либо добрый человек рядом встанет, либо снова самой. Но справится. Спина у неё прямая, язык мягкий, голова светлая. С такой не пропадёшь, хоть кругом осень, хоть весна.

– Вы так красиво говорите, будто из книги, – усмехнулся Максим.

– А у меня сердце живое, – отозвалась старушка. – Пока стучит – расскажу, что знаю. Ты слушай, покуда старые есть. Мы ещё умеем из ничего и кашу сварить, и душу унять.

– Слушаю, Кирилловна. – Максим встряхнул пепел, придавил окурок к подошве и сделал короткий решительный жест ладонью, будто отрезал лишние мысли, сомнения и нерешительность. – Пора мне!

Он встал и быстро пошёл к тропинке, что вела мимо могил обратно к улице.

Дальше – библиотека. Там его уже ждали книги и красивая, немногословная женщина с живым сердцем.

Глава 22. Слово коммуниста

В конторе совхоза гудел вентилятор и щёлкали костяшки счётов. На стене приёмной директора совхоза висела карта полей с флажками. Секретарша в платке подняла глаза и оторвалась от пишущей машинки.

– К директору? Занят он.

– Государственное дело, – сказал Максим. – Телефон нужен. Срочно.

Словно по мановению волшебной палочки тотчас открылась дверь директора.

– Максим Николаевич! – воскликнул Уткин и сделал широкий жест рукой. – Мой кабинет для вас всегда свободен… Наталья Петровна, два чая!.. Заходите, Максим Николаевич! Вы же по делу участкового?

Туманский зашёл в кабинет директора, но садиться не стал. Сразу направился к телефону. Уткин услужливо отодвинул стопку накладных, подвинул ближе к следователю аппарат с диском.

– Набирайте, линия живая. – И крикнул: – Наталья Петровна, не влезайте, пускай город держит!

– Скажите, пусть соединит с прокуратурой.

В трубке запищало, зашипело, затем раздался женский голос:

– Прокуратура района. Дежурная.

– Следователь Туманский, опергруппа. Прокурор на месте?

– На выезде. Будет позже. Вам перезвонить по этой же линии?

– Да.

Максим положил трубку. Уткин поставил перед ним стакан с чаем.

– На кого охотимся, товарищ следователь? – спросил он вроде как в шутку, но всё же с хорошо заметным волнением.

– На правду, – сухо ответил Максим. – И на подписку.

Вошёл делопроизводитель с папкой, встретил взгляд Уткина и бесшумно сдал назад. Минуты тянулись. За окном барабанил дождь. Телефон затрезвонил, ожил.

– Кутель, – раздался в трубке ровный голос. – Слушаю.

– Это следователь Туманский. Нужна санкция.

– На что именно? – коротко уточнил прокурор.

– Подписка о невыезде. Гражданка Петрова Надежда. Деревня «Заречье», библиотекарь. Срочно нужна устная согласованность.

– Понял. Основания