Воображенью вверяясь,

Вишни на склонах далёких гор

Принял за облака.

Пусть так! И семь дней цветенья

Те облака не растают![339]

Остроумно сложено, но это всё небылицы. Есть ещё одна выдуманная история – про то, как тюнагон Сакурамати вымолил у повелителя горы Тайшань, чтобы сакура цвела не семь дней, а двадцать[340]. Даже если это не выдумка, тюнагон в любом случае невежда. Ведь из всех сортов сакуры именно та, что зовётся «Повелитель гор Тайшань», как и сорт «Тигриный хвост», отличается махровыми лепестками и яркой окраской. Поэтому зрелище того, как эта вишня увядает и облетает, особенно жалкое. А цветут эти сорта двадцать дней, молитва ни при чём.

85

Сакура – это здешнее растение, в заморских землях её нет, таково общее мнение. Это ясно из стихотворения, которое сложил китайский монах Дохон, когда он приехал в Нагасаки[341]. В стихотворении видим иероглифы «белая сакура», но это одна из разновидностей китайской вишни, а среди вишнёвых деревьев бывают и высокие. У нас вишню называют «горной сакурой». Наша вишня низкорослая, высокой не бывает.

86

Сайгё не раз писал про сакуру, мол, похожа на облако, и прочее подобное. Много стихов об этом он сложил за те три года, что провёл отшельником в горах Ёсино. Этот монах был истинный мастер, но когда сочинял с намереньем не уступить таким поэтам, как Го-Кёгоку, Сюндзэй, Тэйка или Карю, то получалось слишком красиво, не к лицу такие песни тому, кто отринул мирское[342]. Я просмотрел сборник «Горная хижина» и пометил «мирские» и «не мирские» стихотворения, да только эти бумаги тоже бросил в старый колодец.

У Сайгё есть стихотворение про бухту Сига:

Остыло небо,

Белой кромкой леденеет

Прибоя полоса,

И не воротятся уж волны

К сосне на мысе Карасаки[343].

Я сочинил своё, и даже не собирался подражать Сайгё:

Остыли небеса,

И кромка вод

Вся льдом подёрнулась —

Волнам не даст вернуться.

Холодный ветер в бухте Сига…

У меня получилось гораздо лучше. Зачем он написал «леденеет»?[344] Как будто вода медленно продолжает покрываться льдом…

87

Для поэтов кукушка – это непременный образ поздней весны. Однако китайские поэты эпох Сун и Мин считали, что ночное кукование этой птицы – к несчастью. У нас же голос кукушки в ночи воспевают. Будто бы для человека, который в постели погружён в свои одинокие думы, услышать голос кукушки – это забыть на время тоску. Четвёртая луна – это пора «первой песни», а во весь голос, уверенно птицы поют в пятую луну.

88

Если говорить о птице, которая называется по-японски угуису, то всё, что Ду Фу писал в своих стихах о сорокопуте, в точности подходит и для японского соловья – угуису[345]. Ду Фу писал, что птица играет голосом и исполняет много разных напевов. А комментатор ещё пояснил про «загнутый язык» сорокопута. В комментарии сказано: «Поскольку у этой птицы длинный язык, то он загибается назад во время пения». То, что в стихах Ду Фу написано про загнутый язык сорокопута, верно и для здешнего соловья угуису.

89

Когда мне, старику, было пять лет, от сильного заражения оспой на правой руке у меня средний палец стал таким же коротким, как и мизинец. На левой руке тоже указательный стал кривым и коротким, никакой пользы от него. Когда я брался за кисть, чтобы писать, силы в руке не хватало, ведь правого среднего пальца всё равно что не было. Люди, для которых привычно много писать, говорили мне: «Необязательно тебе учиться каллиграфии. Даже если сумеешь точно копировать образцы, самая суть мастерства всё равно будет тебе недоступна». Я прислушался к этим словам, и хоть в тридцать четыре года не умел красиво написать даже своё имя, о почерке особенно не думал, а просто ежедневно делал записи в конторской книге, работая в магазине отца. Вот поэтому все видят, что пишу я плохо.

В последнее время глаза стали слепые, я постарел и вовсе перестал думать про такие вещи, как почерк. Я дал волю кисти бежать вперед как вздумается. Один человек сказал на это: «Трудно прочесть!» А я в ответ рассмеялся: «Как говорили древние, – теперь уж поздно спрашивать…»

А ещё однажды другой человек, который сам очень хорошо пишет, сказал мне: «Почерк у старика в последнее время стал интересный! Похоже на то, как писали древние патриархи буддизма – свободно и по вдохновению». А я ему: «Уж не знаю, что вдохновляло буддийских патриархов, а я учусь по следам птичьих лап»[346]. Вот уж он смеялся! Так и ушёл, хохоча.

90

Удивительное дело: в последние годы не только мастера каллиграфии, но и те, кто мастером не является, полюбили следы кисти древних и спорят, подлинником или подделкой является та или иная рукопись. Если принять во внимание уровень их собственных дарований, то не стоило бы им вести эти высокопарные дебаты, однако они выносят оценки, поучают – смешно! Больше того, нынче в Осаке и Киото даже так называемые эксперты с именем все пишут плохо, уж не знаю, как раньше было. Вот и подумаешь – как же тогда эти эксперты могут судить? Говорят, они начинают с того, что учатся на каллиграфии нынешних известных мастеров из числа придворных, а затем погружаются глубже в прошлые века, и в итоге приходят к экспертизе почерка Цураюки, Тофу и так далее[347]. Такой метод неприемлем. Эмура Сэнсай в своих «Записках» утверждает, что дома у поэта рэнга Гэнтэки он часто мог видеть рукопись Тэйки – то была копия хранящегося в храме Рэнгэоин «Дневника путешествия из Тоса в столицу» кисти самого Цураюки[348]. Эмура говорит, что две-три записи в конце, скопированые в точности как было у Цураюки, представляют собой иероглифы с утончающимися книзу жирными линиями. Он говорит, что они совсем не похожи на то, каким представляют себе почерк Цураюки люди нашего времени. Этот «Дневник путешествия из Тосы» был поднесен князю Каге и теперь хранится у принца Хатидзё-но мия[349]. Я передаю суждения людей, которые видели рукопись своими глазами.

91

Вот ещё о том же. Князь Икэда Синтаро[350] поддерживал одного конфуцианского учёного из Киото, и тот в начале года явился с поздравлениями.