Гокадо. О нем писали такие учёные, как Хаяси Радзан и Кобунъин Сюнсай[384]. Есть и письменные свидетельства корейских посланников.

А вот квартал, который называется Ядзаэмондзима, застраивался усилиями оружейника по имени Ядзаэмон[385].

Когда рисовая биржа обосновалась в квартале Додзима, он казался самым оживлённым и процветающим местом под небесами, однако с какого-то времени начал приходить в упадок. Должно быть, в будущем там снова станет тихо и поселятся люди, которые вернут дух старины и возродят «Павильон пяти цветов».

Когда старик был молод, люди с деньгами и сильным характером говорили, что чайная церемония – это ритуал окропления кипятком перед богом бедности, и чаем не интересовались[386]. А теперь многие стали покупать чайную утварь. Их чаепития далеки от того, чтобы по капле «кропить кипятком» – столько людей толчётся, что не поймёшь, то ли баня с банщицами, то ли горячие источники! Нынешние богачи говорят, что боги чайного действа куда-то испарились.

106

Рассказывают, что Фо Инь был драгоценным другом Су Дунпо[387]. Когда Фо Инь был ещё мирянином, Дунпо предложил: «Пойдем полюбоваться великолепием буддийской службы во дворце!» Он придумал нарядить Иня прислужником, чтобы провести во дворец. Император сказал Иню: «Ты выглядишь необычно, будешь монахом», – и по высочайшему приказу, он немедленно обрил голову. Дарованием Фо Инь превосходил Дунпо, в спорах и рассуждениях тоже всегда одерживал верх. Но если задуматься о том, как хитроумие неожиданно превратило его в монаха, то, пожалуй, что ум – это негодный дар.

107

Басюн[388], который был моим другом, говорил: «Хотя я давно уже люблю наблюдать за звёздами, Дзюития меня обошёл, ведь он на службе у властей[389]. Он богач, устроил себе обсерваторию, и у него сколько угодно инкрустированных яшмой моделей небесной сферы[390]. А я гляжу в небо, стоя на мосту Намбабаси…»[391]

Люди не знают о его научных теориях. Мой сосед Коноикэя Дзэнгоро[392] не знал даже, что был на свете такой человек, и на мой вопрос отозвался: «Речь о соседе с восточной стороны? Вы про Кюэмона, который торгует бумагой?» Люди не знают Басюна, а он сделал много. Мне, старому, он кое-что рассказывал, но когда я ослеп, затерялись и мои заметки. Не повезло Басюну.

108

В трёх столичных городах у старика нет близких друзей. Господин Ота Наодзиро в Эдо[393], а также Одзава Роан и Мурасэ Каэмон в Киото[394] – это добрые знакомые. Но они мне не близкие друзья. Ота сначала был пехотинцем в охране сёгуна, но до ушей начальства дошли слухи о его учёности, и он вошёл в число преподавателей школы Хаяси[395]. Господин Итакура его невзлюбил и однажды удалил из столицы в Асикагу[396]. Его снова вернули после того, как господин Итакура вышел в отставку, и он каким-то образом стал младшим чиновником Ведомства счетов. Год он служил в Осаке, а когда должен был по делам отправиться в Нагасаки, мы с ним случайно познакомились и почувствовали интерес друг к другу. Хотя он знаменит своими комическими стихами на китайском и японском языках, стихи не блестящие. Просто он замечательно владеет китайским языком, поэтому наряду с другими произведениями пишет и стихи. В одном шутливом послании он мне написал: «В нашей стране нет человека, который бы хорошо писал на японском языке. Если заглянешь в “Изборник ранее созданного в нашей стране на Востоке”, то поймешь это[397]. В литературе на нашем языке вклад, который сделал старина Ёсай, составляет восьмую часть полной меры. Из двух остальных частей приблизительно полторы приходятся на авторов из Киото и Осаки, а на Эдо – не больше половинки».

Я ответил: «Восьмую часть полной меры таланта когда-то отпустили поэту Цао Чжи – я смущён…[398] Цифру восемь могу принять, но мои способности – это лишь восьмая часть от маленькой мерки в восемь го, вчистую будет – шесть сотых и четыре тысячных полной меры. А оставшаяся девятая часть меры, да ещё с верхом – чья же она?»

Когда Ота второй раз отправлялся по делам в Нагасаки, мы снова встретились в Осаке. Перед гостиницей, где он остановился, было натянуто полотнище, как в военно-полевой ставке, перед входом стояли два светильника на высоких подставках – он был персоной, удостоенной высочайших аудиенций. На этот раз, прослышав об издании моего сборника «Корзина рукописей», который Сёдо готовил к печати, он предложил: «Позвольте мне написать послесловие!»[399] Он написал его, пока был в Нагасаки. Послесловие очень подробное, там и о японской литературе, и о китайской. Хотя оно чересчур лестное, мне следует только радоваться. Сначала Сёдо попросил Мурасэ написать это предисловие, но тот тянул время и ничего не делал, вот так и вышло. Хотя Мурасэ большой авторитет в конфуцианстве, по части литературы нашей страны он несведущий человек, поэтому если бы и написал, было бы не так хорошо. Во всяком случае, без специальных знаний было бы не то.

Говорят, что теперь Ота Сёкусандзин назначен прямым вассалом сёгуна и очень к нему приближён. В воинских искусствах он тоже преуспел. Нынешней весной ему было шестьдесят, и он будто бы проворчал: «Не стану требовать пожертвований! Очень надо, чтобы мне посвящали никудышные стихи, будь они на японском, на китайском, или шуточные». Я как раз собирался послать ему шестьдесят «никудышных» стихотворений, добавив кое-что из старого. Посчитал: всего вышло сто шесть стихотворений. Сделал к ним такую приписку: «Миура Дайскэ в возрасте ста шести лет верхом ходил в бой и пал смертью воина. Живи же до ста шести лет и умри героем на северных рубежах в Эдзо!»[400]

109

Ни семьи, ни имущества – так старик-скиталец встретил свою семидесятую весну. По случаю годовщины ко мне обратился господин Сибаяма: «Предложите тему – я сложу стихи и пришлю»[401]. «Тема – причина моей несчастливой доли», – ответил я ему через Огу Игу[402]. Сибаяма человек знающий и повсюду вхож.

110

Семья Мицуи из скитальцев-ронинов, семья Сироки торговала курительными трубками, семья Коноикэ имела маленькое питейное заведение, Кобаси – старьёвщики, Тацуми – угольщики[403]. Забавно, что они так собой горды, словно ведут родословную от эпохи богов. Про меня, старого, говорят пренебрежительно: «Отпрыск чайного домика!» А я отвечаю: «Ну и ладно, хоть шут с барабанчиком – я уже старый. Тем, кто не из касты неприкасаемых, дозволяется быть среди людей. Как ни назови, теперь я сам