111

Бог богатства, как и Бог бедности, вездесущ. Стихоплёт по имени Тикагэ был в своё время первым в Японии поэтом[404]. Такой должен бы был красиво писать, но почерк неважный. Стихи плохие, сам не образован… Если бы в него не вселился Бог богатства, Дайкоку, не видать бы ему славы и достатка.

112

В старину была такая песенка:

Если ты достатком скуден,

Отправляйся в Эдо,

Город, где судьбу пытают!

Теперь что Эдо, что Киото, что провинциальная глушь – всё едино. Даже там, куда ссылают преступников, главное иметь деньги. Тогда сможешь жить в довольстве, и даже сможешь выкупить себе лучшую гейшу из кварталов Синмати или Симабара[405].

113

В поля Судзаку![406] Весёлым домам на всех трёх улицах квартала любви Рокудзё было велено переселяться[407]. Дело было спешное, много суматохи – потому, наверное, и гетеры ранга таю, и самые дешёвые девушки, обмотав голову полотенцем, тащили на себе всякий скарб. Как раз в это время в местности Симабара на острове Кюсю случились беспорядки, и по такой причине новому кварталу любви дали прозвище «Симабара»[408].

На севере Осаки освоили новые земли и среди полей построили чайные дома – люди прозвали это место «Новым кварталом сливовых ветвей»[409]. «То здесь три (чайных дома), то там пять», – смех, да и только![410]

114

И в Киото, и в провинции, в былые времена поэты, слагающие хайку, обладали положением и репутацией. Один из них Тантан, сын осакского торговца древесиной, он учился в Эдо у Кикаку[411]. Потом он вернулся в Киото, имел там крупное торговое дело, но опять переменил место – переехал в Осаку и стал слагать стихи совершенно в новом духе. Он говорил, что если ученики станут мастерами, то перестанут приносить деньги, и переменил свою манеру в духе сборника «Полые каштаны» – непонятно, но звучит солидно[412]. Учеников-то он набрал, но монах Гоан[413] на его похвальбу о трёх тысячах последователей возразил: «Разве это не удивительно? Наверное, все они не стоят и одного ученика Шакья Муни или Конфуция». С этим монахом я знаком близко, он сам мне это рассказал.

115

Как-то сомнительно, что у Шакья Муни и Конфуция по три тысячи учеников – одинаковое количество. Столь же сомнительны цифры «десять мудрецов», «шестнадцать архатов»… Всё это выдумки людей в последующие века.

116

Вот и в каллиграфии почему-то всегда говорят о «трёх мастерах»: император Сага, Кукай и Хаянари[414], после них Тофу, Сари и Кодзэй[415]. Ближе к нам были господин Коноэ, Такимотобо и Коэцу[416], их ещё отличали от прочих, а в последнее время и отобрать некого.

117

Самонадеянно было дать буддийской секте название Монтосю (секта последователей)[417]. Ещё у этой секты есть название Иккосю, сокращение от Икко иссин («одно направление, одно сердце») – и с этим трудно согласиться. В названии Дзёдо синсю («Истинная школа Чистой Земли») возражения вызывает слово «истинная». Я бы назвал эту школу буддизма Никудзики сайтайсю («секта имеющих жену и питающихся мясом»). Я понимаю монаха по имени Ингэн, который смеялся над их ежемесячным постным днём двадцать восьмого числа[418]. Но есть люди, которые говорят: «Уж лучше так, чем есть мясо тайком, как последователи других сект».

118

Такой энергии, как у секты Монтосю, ни у кого, наверно, больше нет – ни в Китае, ни в Японии, ни в какой-нибудь другой стране. Ведь они же «одно направление, одно сердце», и ради своих храмов Хонгандзи забывают о себе и жертвуют жизнью[419]. Но всё же, когда они поднимали мятеж и когда власти на местах подавляли его ружьями и луками, они в конце концов сдавались. Отход преподобного Кэннё в Сагиномори стал возможен потому, что, на счастье, вокруг него собрались ненавидящие Нобунагу бродячие самураи[420]. Однако если бы Акэти не прикончил генерала Нобунагу, сторонников секты в Сагиномори непременно покрошили бы и уничтожили[421].

119

Если сравнить распорядительницу из чайного дома в квартале Гион и служанку в ресторанчике горячего соевого творога там же, на улице Мацубаяси, то из двоих служанка ближе к праведникам[422]. Распорядительница только скандалит, ни разума, ни мудрости в ней нет. Вместо этого чёрствое сердце и страсть к вымогательству как ни у кого другого в этом мире. А служанка каждого спросит: «Не хотите ли отведать?» Только и думает про свой соевый творог тофу. И эта её приверженность идее такая же, какая в сердце у праведника.

120

В конфуцианстве толкования того, кто есть праведник и мудрец, множатся по мере того, как учение распространяется и ветвится на школы. Здесь как в театре: действие не движется, если кого-то не назначить на роль злодея. Один конфуцианский наставник говорил: «Праведником в любом случае следует назвать того, кто остановит смуту в стране», – но это слишком поспешный вывод, годный лишь для нашего упадочного века[423]. Есть известное изречение: «Если отнимешь царство – станешь господином, а в сердце господина живёт добродетель», – но как-то это не логично, не убедительно[424]. Конфуцианец, который так считает, и сам ведёт себя неподобающим образом, а уж школа Огю Сорая в этом под стать нынешним учителям поэзии хайку. Хотя Дадзай старается изо всех сил, репутация у школы плохая, и преемников у Огю Сорая нет[425].

121

Огю Сорай похвалил китайских поэтов: «Семь талантов эпохи Мин унаследовали мастерство эпохи Тан»[426]. Однако теперь все сошлись на том, что их стиль – это стиль эпохи Мин, и не более. Такие поэты, как Су Дунпо, Лу Ю и Ян Ванли, может, и принадлежали к направлению Ду Фу, но ведь у его стихов кость твердая, не разгрызешь[427]. Стихи эпохи Сун искусны как куколки Ояма[428], а стихи эпохи Мин словно прибитые к стене деревянные марионетки, они неподвижны. Поэты эпохи Цин всё это перемешали и создали ещё один стиль – в нём слишком чувствуется мелкая резьба и украшательство, эти стихи так же далеки от поэзии эпохи Тан, как далеки между собой разделённые тысячами ри запад и восток[429].

122

Ночью десятого числа седьмого месяца раздались три раската грома. Старик грома не боится, но тут сердце часто забилось, подступили тревожные мысли, и я на ощупь воскурил благовония, бормоча