Дзэндо, а также секты Дарума и Нитирэн[311]. Сейчас процветает секта Монто[312], она всех затмила. Но для любой секты есть время расцвета и время упадка – Монто подходит к той черте, откуда неизбежно начнется закат. Однако все эти учения – баловство и только, государству пользы никакой, похоже, что это просто развлечение для темного люда. Когда молодые парни принимаются ходить в весёлые кварталы, они вскоре ни единой ночи не могут провести дома, и точно так же старики и старухи дня не усидят на месте, чтобы не бежать в храмы на богомолье. Когда это доходит до крайности, то напоминает одержимость, лисий морок. Едва ли будда Шакья Муни этого хотел, но, похоже, он прощает, когда храм считают местом развлечения. А я думаю, что лишь в безлюдных храмах будда восседает в мире и покое, и, вступив во врата такого храма, можно облегчить душу.

Пусть даже проповедник красноречив, когда вещает с высоты – спустившись на землю, эта важная персона может оказаться вполне заурядной, а пастырей, которым можно довериться, не видно вокруг. Но люди нынче на многое смотрят легко, ведь в наши дни монашество считается просто одним из мирских занятий. Конечно, для сильно провинившихся монахов существует наказание – их выставляют на позор у моста, а совершивших более тяжкие преступления – ссылают на острова. Только вот не заметно, чтобы нравы исправлялись, ибо наш неправедный мир существует вразрез с законами Будды. Что можно сказать о тех монахах, которые хоть и не развратничают, но глубоко корыстны, чьи руки тянутся только стяжать? Ведь после молитвы о перерождении в Чистой земле следом у них идут думы о том, чтобы разбогатеть. Жадность простительна женщинам, для которых главная радость – копить добро. А монахов, которые отвергли мирские порядки, но поддались земным страстям, следует признать глупцами.

Считается, что на новых землях строят храмы, но это либо кумирни духам усопших, либо храмы, поменявшие принадлежность секте – похоже на то, как торговцы заменяют один товар на другой, заботясь о прибыли[313]. Есть ещё на свете монахи, которые живут уединённо и ничем себя не запятнали, но их мало. Есть и такие, что странствуют с проповедью по всем провинциям. Напрасное дело, и кажется мне, что они просто этим кормятся.

72

Вот какой совет дал мне, старику, один монах: «Я слышал, что вы с удовольствием употребляете в пищу рыбу вьюна. Вы – и такое, не могу поверить! У людей ведь от рождения зубы плоские, люди не должны грызть кости и получать от этого удовольствие. Лошади и коровы страшны на вид, но зубы у них как у нас, и они едят траву. Разве не так? А те твари, которым небо дало острые зубы – даже мелкие, вроде мышей, – очень вредоносны, и сила их в клыках. Вы должны покончить со своей привычкой». Я ответил так: «Мне позволил врач, который лечит мои глаза. Ем рыбу только потому, что он велел иногда употреблять ее. Для меня это вовсе не лакомство, поэтому отказался бы с лёгкостью. Но ведь я не рву зубами плоть и кости, а ем рыбу и дичь, которые приготовлены с приправами, как и овощные блюда. Обычные люди так поступают и много про это не раздумывают – это в порядке вещей. В Китае с древних времён разные виды мяса подносили богам, подавали к императорскому столу, таков был обычай. Если я сам не захожу на кухню и не убиваю живое, то стыдиться, кажется, нечего». На эти мои слова монах ничего не ответил.

Если монах преуспел в науках, а людской природы не постиг, то его следует считать хорошим монахом. Проникшись человеческими чувствами, монах не будет крепок в вере.

73

Я поднялся на гору Коя и возносил молитвы в храме Мокудзикидо – «Обители, где питаются плодами с деревьев»[314]. У сопровождавшего меня монаха я спросил:

– А что это за пищу здесь подают – что вы размешиваете в кипятке?

Он ответил:

– Это мука из гречи и проса.

Я, старый, рассмеялся:

– Вот что получается, если целиком погрузиться в буддизм и не читать «Царские установления»![315] Даже если из муки не сделали лапшу или лепёшки, а лишь добавили кипяток, всё равно это пища из съедобных злаков. Помимо словосочетания «пять злаков», есть ещё «шесть злаков», «девять злаков» и «сто злаков»[316]. В хронике «Сёку нихонги» говорится, что в правление императрицы Гэммэй вышел указ: «Из-за плохого урожая в стране голод. Отныне выращивайте больше гречихи и проса»[317]. Не годится об этом не знать.

Сопровождавший меня монах не нашёлся с ответом.

74

В последнее время из-за болезни кисть не слушается меня, старика, и бежит впереди мысли. Один мой гость сказал:

– Ваши письмена не прочесть.

Я на это:

– Поздно уже спрашивать, о чём я написал. Не прочитано – значит, так тому и быть.

Он опять:

– Нынче люди ведут себя экстравагантно. Похоже на чудачества буддийских патриархов.

Я в ответ:

– Это какие же патриархи? Мои иероглифы похожи на следы птичьих лап…[318]

75

Когда я, старик, гостил в Осаке, один день провёл, гуляя в полях. Меня привели в чайную, где было множество цветов хаги. Мы зашли туда: всё густо заросло, прошлогодние стебли переплелись с молодыми побегами, под ними слой опавших лепестков – такая заброшенность, что больно глядеть.

Нас пригласили пройти в комнату для гостей, и когда я уселся, меня стали уговаривать провести чайную церемонию:

– Мастер чая, просим…[319]

– Не хочется, здесь в полях вода плохая, – ответил я и поднялся с места.

Хозяин чайной издал долгий печальный вздох и на вопрос, что случилось, ответил:

– Мы тут заперты в темницу из зарослей хаги[320].

Все вокруг засмеялись.

76

Название цветка хаги в антологии «Манъёсю» записано иероглифами «осенняя почка» () или ещё иероглифами [321]. Иероглиф «почка», вероятно, передает форму цветка хаги. В Китае этот цветок сейчас называют «маленький чужестранец» или ещё «индийский цветок». Причина в том, что этих цветов было много в храмовых садах Индии. А «чужестранцем» называют потому, что семена пришли из чужих краев, имени как такового у растения нет. Кроме того, в книге «Альбом ста хризантем»[322] растение хаги тоже причислено к хризантемам. В китайских книгах нередко встретишь подобную путаницу.

77

«Девичий цветок», который называется оминаэси, относится к трём растениям, которые в энциклопедии «Вамё Руйдзюсё» не получили иероглифического обозначения[323].