– Даже на просторах города Осака не найдётся ни единой повитухи мужского пола и ни единой женщины-парикмахера.

Женщины-парикмахеры появились ещё во времена юности старика, начало положила некая О-Кумэ. Повитух среди мужчин нет, но возникла школа врача Кагава[265], и за последние три-четыре десятка лет число её последователей стало очень велико. Женщины нынче становятся даже во главе процессии горных паломников – в Осаке есть одна такая женщина. Чего у нас пока что нет, так это женщин-капитанов, которые водили бы большие корабли в тысячу коку. Женское сумо непристойно, но было и оно.

60

Когда учёные школы кокугаку рассуждают про Китай, а конфуцианцы рассуждают про Японию, как бы те и другие ни старались, чаще ошибаются конфуцианцы.

61

Было такое стихотворение:

«Видел я китайцев дважды…» —

Разговор досужий

На исходе года[266].

Я, старик, два раза их видел, а в третий раз, верно, уж не увижу[267]. Мне было тогда пятнадцать, и в другой раз, кажется, около тридцати. Это только говорится, что они китайцы, а на самом деле корейцы, и учителя-конфуцианцы нас строго поправляли[268]. Эти корейцы являлись на поэтические собрания в осакском храме[269]. Кроме двоих по имени Сюгэцу и Рюэн[270], это были ничем не выдающиеся малые. Так, попрошайки, подарки любили.

62

Было много шума, когда человек с острова Цусима по имени Судзуки Дэндзо[271] убил корейца, не припомню, как того звали. Губернатор Окицу Ното-но Ками[272] провёл строгое дознание и без труда добился, чтобы преступника задержали, хоть он уже пустился в бега. На допросе его пытали, и очень жестоко. Говорят, что губернатор Удоно Идзумо-но Ками[273] только рассуждал, а с чутьём у него было слабовато. На самом деле будто бы этот инцидент случился из-за корыстных побуждений старшего вассала княжества Цусима, его имя было Хирата Хитоси[274]. Когда следствие по делу Дэндзо закончилось, ему отрубили голову на реке Сиринасигава, чтобы видно было с корейских кораблей[275]. Когда его таскали по городу, на улицах было много зевак, а у западных ворот весёлого квартала Синмати стояли обитательницы: «Вон, вон он – убийца иноземца!» Но поскольку находившийся в паланкине преступник был видный мужчина, они заговорили иначе: «Неужели этот? Разве он мог кого-то убить? Наши властители такие жестокие!»

63

Господин губернатор Ното-но Ками вёл разбирательство, приложив всё своё старание, но поскольку дела не раскрыл, из Эдо прибыл один из младших чиновников финансового ведомства, Магарибути Сёдзиро[276], и уж он довёл дело до конца. Наверное, благодаря такой заслуге этот Магарибути стал губернатором Осаки, а Ното-но Ками, после того как не справился, послан был управлять провинцией Каи[277]. Поскольку на посту губернатора Осаки он чинил строгости, радости жителей не было предела. Хотя наградами почтительным детям он тоже прославился.

Но вот случилась история с правительственными конторами по залогу недвижимости[278] – горожане были из-за этого в большом затруднении. Во всех концах города были несогласные, но губернатор Магарибути сумел обманом их утихомирить. Разве смог бы, если бы не был хитроумен? Потом его назначили губернатором города Эдо, а умер он в должности старшего инспектора мэцукэ[279]. По правде сказать, он был плохой губернатор, и люди с сердцем его не любили. В то время они про всё, что делалось косо-криво, говорили: «Магарибути, что ли, руку приложил?»

Зато он был силён в шашках сёги. Дело в том, что сёгун Иэхару[280] любил шашки, и многие князья даймё и сёгунские вассалы хатамото были сильными игроками. Уж не знаю, может, они все разом разучились играть, когда господин отошёл в мир иной? Ведь больше они в шашки не играют.

64

Если говорить о картинах, то художник Эйсэн[281], благодаря покровительству властей, получил редкую в нашем мире известность, уступающую только славе Танъю[282]. Работы Эйсэна мне не знакомы, но говорят, что он не был большим мастером. Танъю пользовался успехом, но я слышал, что в одной москательной лавке на Пятом проспекте стены кладовой сплошь обклеены его долговыми расписками за краски и тому подобное. Даже в наши дни есть люди, которые говорят, что видели их.

65

Что касается живописи, то с появлением Окё[283] в большую моду вошли зарисовки с натуры, и все столичные картины стали словно из одних рук. Это оттого, что художники дома Кано[284] мало что умеют. Его высочество принц Мёхоин[285] тоже был учеником Окё, и это по его рекомендации художник получил много заказов в императорских внутренних покоях. После смерти Окё в его манере работал Гэккэй[286], и он тоже по рекомендации принца работал во дворце. Императору он нравился даже больше, чем Окё. Пока он выполнял высочайшие заказы, дошёл до изнурения от всяческих излишеств, так что теперь даже картины писать не в силах. У него много учеников, однако кого из них ни возьми – всем грош цена.

66

Я часто встречал Окё. Это был умный человек, который совершенно не знал толка в еде, одежде и домашнем уюте. Гэккэй частенько говаривал: «Кто неразборчив в еде, тот ни в одном деле не станет мастером». Сам он был большой любитель покушать и обладал многими талантами. «Соевый творог тофу хорош с хвощом», – так он считал. И всё же от телесного изнурения (это когда дух воспаряет, но плоть поникла) он совсем ослабел. Когда я навестил его после некоторого перерыва, он был похож на согрешившего монаха, которого выставили на позор[287].

67

Господин Коноэ Ёраку-ин[288] говорил: «Кано Наонобу[289] был всё же истинный мастер! Подумать только – душа его тянулась к наброскам с натуры, технику кисти он воспринял от Му Ци[290], но стержень, хребет его живописи был его собственный». Пожалуй, это суждение в самую точку. Кажется, с живописью теперь то же, что с театром и борьбой сумо – ничего значительного не видно. А стоят картины дорого – таких цен при нынешних властях ещё не бывало. Начало всему положила алчность Окё[291]. Но Ганку[292] ещё больше поднял стоимость картин, и цены вышли на новый уровень. Когда он решил приобрести и обустроить дом, то купил роскошную усадьбу некоего виноторговца. На доме он с гордостью водрузил вывеску: «Павильон успеха во всех областях». Этот